Те немногие дни, что Райзер провел рядом с доктором Зауэром в Эрфурте, были для него очень важны, они дали его душе новый толчок: он исполнился решимости противостоять гнету обстоятельств, сломивших дух этого человека. И негодование, испытанное им из-за этого, придало ему еще больше упорства, укрепило неподатливость к самым большим невзгодам и желание своей стойкостью хоть как-то отомстить страдания умершего.

Как-то раз они вместе с доктором Зауэром отправились на прогулку в одну из деревень вблизи Эрфурта, к ним присоединился и Окорд. Возвращаясь под вечер, они подошли к реке, черной лентой извивавшейся в густом прибрежном кустарнике. Здесь Зауэр остановился, чтобы промерить палкой глубину течения, но дна достать не смог. Со скрещенными руками он стоял над водой и смотрел на ее черную поверхность, медленно плывущую вдаль.

Фигура Зауэра с бледными щеками и скрещенными руками, в глубокой задумчивости глядящего на эти стигийские воды, как живая предстала Райзеру, когда через несколько лет он узнал о его смерти. Ибо именно в этом образе знак и объект слились воедино.

Для Райзера, однако, вновь открывались самые приятные виды на будущее: студенты надумали поставить еще одну пьесу, так как это развлечение явно пришлось им по вкусу.

Выбранные пьесы были: «Подозрительный» и «Сокровище» Лессинга. В первой Райзер снова получил две женские роли, во второй – роль Маскариля, и таков уж был его престиж как актера, что само его согласие воспринималось как любезность и ни о какой настойчивости с его стороны не было и речи.

Во время подготовки этого второго представления Райзер приступил к сочинению трактата о чувствительности, в коем намеревался впервые заявить о себе как писатель. В этом сочинении он хотел высмеять притворную сентиментальность, а сентиментальность истинную представить в надлежащем свете.

Сочинение, задуманное как сатира, вышло у него изрядно грубым, он сравнивал сентиментальность с чумой, от которой следует беречься, а людям, живущим в местах ее распространения, запрещать доступ в города и деревни.

Такая неприязнь возникла у Райзера из-за появления бесчисленных «Сентиментальных путешествий», выходивших тогда в Германии, и многих и многих жеманных подражаний «Юному Вертеру», хотя втайне он и сам не мог не признаться себе в этом грехе, но тем резче его обличал, имея в виду и собственное исправление.

В один из вечеров, когда он трудился над этим сочинением, в его комнату вошел типограф Поквитц, приехавший из Ганновера с письмом от Филиппа Райзера. Это был тот самый печатник, для которого он еще в Ганновере сочинил несколько новогодних поздравлений, впервые увидев тогда свое имя, набранное печатными литерами.

При прощании в дверях Поквитц втиснул в ладонь Райзеру золотую монетку, и этого оказалось достаточно, чтобы вдохнуть бодрость в человека, уже многие недели не видевшего денег, хотя и ничем не выдававшего свою нищету.

Ценность этого нежданного подарка поднялась еще выше благодаря способу, каким он был вручен. Пусть эта безделица пойдет в уплату старого долга, сказал печатник Поквитц, ведь Райзер сочинял тогда новогодние поздравления, стихи и прочее лишь ради своего удовольствия.

В положении Райзера сей подарок, состоявший в золотом гульдене, был неоценимым богатством, так как разом избавлял его от множества мелких затруднений, в которых он не отважился бы признаться никому из здешних знакомых. А это означало наступление по-настоящему счастливых дней, когда ничто не угнетало его ни внутри, ни извне и будущее не было омрачено ни единым облаком.

Новое письмо от Филиппа Райзера тоже оказалось интереснее предыдущего, он писал, что многие из товарищей Райзера, игравших вместе с ним спектакли в Ганновере, теперь последовали его примеру и по большей части тайком разбежались, решив посвятить свою жизнь театру.

Среди самых заметных личностей – Иффланд, исполнявший в «Клавиго» роль Бомарше, сын кантора Винтер, староста хора Ольхорст, а также некий Тимей, священников сын, с которым Райзер незадолго до своего ухода совершил несколько романтических прогулок по пригородам Ганновера. Райзер почувствовал особый род гордости за то, что стал образцом для подражания и первым отважился сделать подобный шаг.

Далее Филипп Райзер в своем выспреннем стиле сообщал о смерти поэта Гёльти в Ганновере, закончил же письмо такими словами: «Ликуй, Поэт! Рыдай, Человек!» О продолжении его любовного романа в письме почти ничего не говорилось.

Во время подготовки своих ролей в двух спектаклях Райзер завязал в Эрфурте новую дружбу со студентом по имени Нерьес, урожденным гамбуржцем, жившим в доме доктора Фрорипа. Доктор показал ему список стихотворения Райзера «Картезианский монастырь» и тем сразу сотворил для его сочинителя нового друга.

И дружба эта была в самом что ни на есть сентиментальном вкусе, против коего Райзер как раз писал свой трактат.

Юный Нерьес в самом деле имел чувствительное сердце, однако слишком легко увлекался и при всяком удобном случае разыгрывал сентиментальность, сам того не осознавая: заодно с Райзером он пылко обличал смехотворную сущность фальшивой сентиментальности, однако поскольку желал не выглядеть сентиментальным в глазах людей, но в действительности жить чувствами, то не замечал в самом себе никакой аффектации и предавался чувствам столь истово, не допуская насмешек над собой, что постепенно вовлек и Райзера в этот водоворот, доводивший душу до немыслимо взвинченного состояния.