По лаборатории внезапно пронесся пронзительный стон — ни дать ни взять тот огромный гонг под волосяным смычком одного из китари на знаменитом концерте, который дал здесь, на Аресе, Брендон несколько месяцев назад.

— Второй этап завершен. Сигнал из гиперрации

И остальные гиперрации сигналят точно так же. Интересно, что думают на этот счет должарианцы?

Манипулятор убрал руку. Снова вспышка излучателя — но на этот раз в ней змеились темные вены. В иллюминаторе вспышки не было. Отдельные части гиперреле светились колеблющимся пламенем, словно болотные огни, которые довелось однажды видеть Омилову, — другие части погасли, утратив характерное красное свечение урианской техники.

В испытательном центре крикнули «ура», Омилов же чувствовал странную пустоту. Теперь они удостоверились как в возможности уничтожения станции, так и в том, что на нее можно высадить десант. Захочет ли Флот рисковать своими людьми в такой операции? Омилову показалось, что голубые глаза Панарха с экрана смотрят прямо на него — может быть, Брендону известно, где расположен передающий имиджер, и он таким образом посылает свое сообщение? Но кому?

Элоатри и Хуманополис вышли, техники занялись анализом информации, и Омилов на мгновение остался один.

Потом к нему подошёл Осри и молча стал рядом, глядя в иллюминатор. Омилов бросил на сына быстрый, испытующий взгляд — взгляд отца на своего взрослого сына, когда тот не видит, — и решил, что Осри выглядит неплохо. Вид у него отдохнувший и более спокойный, чем когда-либо на памяти отца.

— Ты ничего не хочешь добавить к моему рапорту? — с легким смущением спросил наконец Осри.

— Нет, сын, не хочу. Спасибо. Я сам представлю свой вариант на генеральном стратегическом совещании.

Осри молча поклонился, удивив отца нехарактерным для себя дулуским жестом, и вышел.

«Все дело в его отношениях с наследницей Кендрианов, — подумал Себастьян. — В то время как все мы словно постарели на десять лет после недавних переживаний, мой сын выглядит так, словно те же десять лет с себя сбросил». Эта мысль слегка развеселила Омилова, но только слегка. Он надеялся, что Осри не унаследовал его злосчастной склонности к моногамии. В короткий, но стремительной карьере Фиэрин не видно ничего такого, что отличало бы ее от прочих Дулу. Омилов подозревал, что сын его имеет очень мало опыта в сердечных делах — лучше бы он перенял у матери ее аппетит к перемене любовников, чем на всю жизнь влюбился не в того человека.

Омилов невидящим взором уставился на свой пульт, показывающий теперь испытательный полигон, где фигуры в скафандрах воздвигали лабораторный модуль вокруг поврежденного гиперреле. Эксперимент будет продолжаться в рабочей обстановке все в том же безопасном удалении от Ареса, но сам гностор почти не будет принимать в нем участия. Его работа, если не считать нескольких мелких задач, в основном завершена. Решение больше не зависит от него — и он знал, что проиграет.

«Нас, желающих сохранить станцию, только двое, — подумал он. — Я и Панарх. А он хочет спасти станцию только потому, что там находится его рифтерская любовница».

...Корабль стонал и трещал, медленно разрушаемый беспощадной хваткой черной дыры. На Мандроса Нукиэля накатила тошнота — это отказали гравиторы. Растущие приливные силы выбросили его из командного кресла и несли головой вперед к черной дыре. Голову и ноги тянуло прочь от солнечного сплетения — черная дыра распинала его в паутине искривленного пространства-времени.

Такому же противоестественному искривлению подвергалось его нутро, и его выворачивало наизнанку. Напор на диафрагму усиливался, не давая дышать. Перед глазами стоял красный туман, кожу головы покалывало.

На главном экране сращенный диск вокруг аномалии переливался цветами, у которых не было названия; клубки возмущенной материи вились вокруг, словно волосы на голове ведьмы. Ведьма разинула черную пасть, и корабль втянуло в нее...

Мандрос Нукиэль проснулся скованный параличом, тяжело дыша. Прошла целая вечность, прежде чем кошмар отпустил его.

— Свет, — прохрипел он, медленно садясь. Слабое ночное освещение прогнало тени и вернуло каюте привычный вид. Он спустил ноги с койки — теплый ковер на полу был успокаивающе реален. Нукиэль потер руками лицо и выпрямился.

Сознание твердило ему, что название злосчастного рифтерского корабля — простое совпадение с тем, что ему привиделось, но подсознание, очень окрепшее ночью, уверяло в обратном. Нукиэль не мог отделаться от видения, зазвавшего его на Дезриен, — видения, где Богиня в образе Ведьмы разрушила его небесное жилище.