Он молчал, то ли все еще не понимая очевидного, то ли не желая понимать. Она шутливо надула губы.

— Какой беспамятный! Вы же прекрасно знали моего мужа.

— Извините, — бессознательно продолжая сопротивляться слишком тягостному открытию, деревянным голосом сказал Старков. — Я не имел чести знать вашего супруга, даже не был представлен ему.

— За что же вы его тогда?.. — как-то очень по-домашнему удивилась Мария Александровна.

Ее наивность разрядила обстановку. Старков испытал странное облегчение — теперь все встало на свои места.

— Можно не объяснять? — Он едва скрыл усмешку.

— Как хотите, — сказало она чуть обиженно. — Но Кирилл Михайлович был очень хороший человек. Если бы вы знали его ближе, вы бы его полюбили.

Старков очень пристально и недобро уставился на нее. Она заметила это и, подняв голову над вязаньем, улыбнулась ему.

— Правда, правда, — сказала детским голоском.

— Тут правда не ночевала, — жестко сказал Старков. — Говорят, любовь слепа. Но не до такой же степени. Вы не могли не знать, какова общественная репутация у вашего мужа. Меня это не касается. Я хочу понять другое: что вам от меня надо? Зачем вам сдалась эта фальшивая и утомительная игра?

Она перестала вязать и с огорченно-растерянным видом уставилась на Старкова.

— А теперь я вас не понимаю. Какая фальшь, какая игра? Спасти человека — это игра?

— Меня нельзя спасти. Да я и не желаю.

— О, вы хотите искупить свою вину. Как это высоко! Вы благородный юноша! — В глазах ее заблестели слезы.

— Погодите! — поморщился Старков. — Забудьте хоть на минуту о своем прекраснодушии. Есть более точное слово — детскость, ребячливость мысли, поведения…

— Инфантильность? — подсказала Мария Александровна.

— Во-во!.. Это у вас, если… — глаза Старкова недобро сузились, — если только не ханжество или отвратительная игра.

Она всплеснула руками.

— Опять вы говорите об игре! Для чего мне играть?

— А как же! Поманить помилованием, а когда дурак раскиснет — бац и петля. Хорошая шутка!

— Бедный человек! — сказала она из глубины души. — Как недобра была жизнь к вам, если вы… Бедный человек!

— И вовсе не бедный. Со мной этот номер не пройдет. Я не хочу помилования. Но не по тем причинам, которые вы придумали. Я не раскаиваюсь. Если бы пришлось, я бы все повторил сначала. Я не хочу таскаться остаток жизни с тачкой на каторге или греметь кандалами на руднике. Нет, спасибо! Уйти надо спокойно и чисто, а не размазывать слизью свою судьбу.

— Но почему все так мрачно? Кончится срок…

— И я вылезу на волю больным, ни на что не годным стариком.

— С каторги и бежать можно! — азартно воскликнула Мария Александровна.

— Браво! Вот слова, достойные Великой княгини. — Голос его опять пожесточал. — Выслушайте меня внимательно. Я не боюсь смерти и равно не боюсь подождать ее еще неделю-другую. Меня этим не собьешь. Я не потерял сон и не начну бить поклоны Боженьке. И уповать на милость его помазанника тоже не буду. Для меня все Романовы ублюдки, а первый ублюдок ваш недоделанный царь. От меня явно что-то ждут. Может, власть ослабла в коленках? Или бесит мое презрение к царской милости?

— И вы считаете меня участницей всех этих подлостей? — В голосе — обида и укоризна.

Старков посмотрел в лицо женщине, отвел глаза, но не отступил.

— Почем я знаю? Может, вас просто используют, зная вашу…

— Инфантильность, — снова помогла Мария Александровна.

— Вот, вот! Не теряйте на меня время. У вас своих забот хватит.

— Вы совсем не верите людям?

— Я не верю Романовым.

— Романовы разные. Государь очень порядочный человек. Невезучий и слишком деликатный. Этим пользуются нечестные люди. И мой Кирилл был рыцарем без страха и упрека.

Старков нагнулся, нашарил под кроватью табак и кресало, свернул папироску, закурил, пустив в лицо гостьи — непреднамеренно — вонючую махорочную струю.

— У вас нет спичек?

— Не положено. Я могу отравиться или поджечь камеру.

— Крепкий у вас табачок.

— Какой есть. А сколько всего Романовых?

— Романовых? — Вопрос ее удивил. — Право, не знаю. Никогда не считала. Что-то много.

— Меня интересует мужское поголовье. Совершеннолетние.

Она наморщила лобик.

— Ну, таких куда меньше. Несколько десятков.

— Значит, нужно всего несколько десятков бомб. Вот вздохнула бы Россия!

— Какое ребячество! Ну, перебьете вы Романовых, придут Голицыны или Долгоруковы. Разве в царской фамилии дело?

— Не только. Надо отдать тысячу молодых жизней, чтобы очистить страну для будущего.

— Как кровожадно и как ребячливо! Не сердитесь, но инфантильность — ваша болезнь. На ненависти и убийствах ничего чистого не создашь. Вас когда-то сильно обидели, и вы обозлились на весь мир.