— Эта старинная каменная арка с тремя колоколами и бивни, воинственно торчащие из земли… и слова… их слова…

— Я ничего не слышу…

— И пусть я еще жив, но почувствуй тогда других… тех, кто тоже причастен…

Я чуть наклонился к ее волосам и зашептал еле слышно — она, пожалуй, и не поняла, что это был мой голос.

……………………………………………………………………………………………………

Я проводил ее до дома. По дороге она высказала несколько замечаний по поводу того, что увидела, но пока она говорила, я то и дело обводил рассеянным взглядом прохожих.

— Что случилось? — спросила она, наконец. — Вам неинтересно мое мнение?

И даже в этот момент я мог почувствовать, что в ее голосе нет ни капли укора.

— Я не вижу, ради чего мне хотелось бы что-то от вас узнать, — заметил я тоном неожиданно сухим даже для самого себя, — я уже наслушался столько версий и впечатлений, что мне становится скучно.

Думаю, мы все еще находились с ней в пограничном состоянии между зарождающимся доверием и тем, что принято называть «страхом неизведанного». Поэтому-то и переходили все время на «ты», а потом снова возвращались к «вы» и так далее продолжали скакать с нижней ступеньки на верхнюю и с верхней на нижнюю. Когда мужчина и женщина играют в такую игру, они подспудно предвосхищают близость, то и дело передавая друг другу эстафетную палочку, с целью понаблюдать, как ею распорядятся и допустят ли какой-нибудь просчет, который навсегда закроет дверь к самой вершине.

— Вы слишком зарылись в свое искусство.

— У меня, во всяком случае, есть отговорка, которая меня спасает.

— И какая же?

— То, что вы сегодня увидели, — единственно дорогое, оставшееся в моей жизни. Больше нет ровно ничего.

Она вдруг остановилась и повернулась ко мне, подойдя почти вплотную. Этого я не ожидал и чуть было не вздрогнул.

— Совсем ничего?

— Ну… почти… — она видела, что я замялся, но всеми силами это скрываю, и от того мне стало не по себе, — забудьте об этом. Если бы вы спросили меня о позавчерашней ночи на реке, и то мне легче было бы ответить. Но за весь наш сегодняшний разговор вы не упомянули об этом ни слова. Почему? Я же знаю, что вас это интересует.

— Возможно. Но пытаясь угадать этот интерес в других, вы совершенно не видите еще более сильное его проявление в самом себе.

— Если он и есть, то появился совсем недавно и связан только с вами.

— Со мной?

Я отвернулся и пошел дальше.

— Да. Все остальное я уже изучил. Так что именно с вами.

— Но почему?

— Как?.. — я бросил на нее удивленный взгляд, — не думал, что вы так себя недооцениваете. Ведь вы первая, на кого эта прогулка не оказала никакого воздействия.

— Только и всего?

— Это немало, поверь.

— Лишь для тебя, потому что… — я уверен, она хотела сказать: «потому что я не оказалась в твоей власти», — но передумала, — я видела то, что видел ты…

— Так тем более не должно было быть.

— Ты это говоришь и ничего в то же время не объясняешь. А почему? Потому что никаких ясных объяснений у тебя нет. У твоего тела, которое совершало движения, они, быть может, и имеются, но оно слишком далеко от всего остального, что тебя составляет, и поэтому не может выразить словами этот необузданный выплеск энергии.

Я рассмеялся.

— Наверное, ты права. Но готов спорить, Вадим, Мишка и остальные объясняют его алкоголем и скоростью, больше ничем. А блестящие способности приписывают мне только в шутку. Конечно, иногда они забрасывают меня вопросами, но на самом деле им наплевать, как и всем людям, которые получают безмерное удовольствие.

— Если ты научишься выплескивать на холст всего себя, а не оставлять добрую половину на берегу, — вот тогда они оценят.

Я пожал плечами. Минуту мы шли молча. Потом я вытянул руку и сказал:

— Видишь эту сосну? — Таня ничего не ответила и лишь посмотрела туда, куда я указывал, — говорят, когда Левитан ехал на Волгу, он на один день останавливался в нашем городе и отдыхал под нею.

Таня обернулась и молча смотрела на меня, чуть наклонив голову; от ветра ее волосы хлестали по щекам; она достала блестящую заколку и собрала их. Потом сказала:

— Знаешь, я действительно что-то слышала, когда была в студии.

— Оставь. Это именно тот самообман, о котором ты говорила.

— Самообман или твой обман?

— А это имеет значение? — осведомился я, улыбаясь.

— Для меня — огромное.

Не знаю, почему она так сказала, совершенно не знаю, и что имела в виду. Во всяком случае это было не простое влечение ко мне. Не та это была интонация.

На прощание мы договорились, что я зайду к ней на днях.

Вечер того же дня

С Калядиным я познакомился, когда уже целый месяц отучился на первом курсе. (Мне было тогда двадцать два года). Однажды мы с Мишкой отправились в один из тех клубов, где он выступал; после смерти своих родных я постоянно пребывал в подавленном настроении, и оттого писал все больше и больше; мне уже самому начинало казаться, что моя живопись постепенно превращается в манию, даже в болезнь. По всей видимости, Мишка это просек и решил меня воодушевить, вытащив туда, где не было запаха масляной краски. (Но как выяснилось позже, и на сей раз мне не удалось от него сбежать).