Он все продолжал орать, даже тогда, когда Застольный уже принес ему увесистую картонную папку, и в это время вдруг запел его мобильный телефон; Великовский вытащил его из брюк и вдруг как брякнет об пол.

— Вот мне уже министр звонит! И как теперь, черт побери, мне разговаривать с ним? Как я ему отвечу, вы хоть подумали, а? — Великовский воздел руки к потолку, будто взывал к Господу Богу, — разгильдяи! Вы тут будете развлекаться, а я должен за вас работать…

И тут одновременно — (да-да, именно одновременно, обратите на это внимание!) — произошло вот что: мы с Фриляндом отделились от общей группы, бок о бок прошли по коридору в прихожую и, миновав Застольного и приперев орущего чиновника к стенке, разом нанесли ему два сокрушительных удара в оба глаза. Теряя сознание, он сполз по стене примерно так же, как делает это героиня мыльной оперы от несчастливой любви.

Следующие две минуты мы все стояли в гробовой тишине, как будто в ожидании, пока он очнется; но вы, конечно, понимаете, каждый из нас думал в этот момент о… возмездии?

Великовский, тем временем, встал на ноги; оба глаза его распухли, а тонкая сеть кровоподтеков вокруг век напоминала теперь несколько сложенных друг с другом трапеций — ну, точно рисунок на игральных покерных фишках!

Он больше уже не верещал, а только прошипел:

— Вам всем конец… — и подобрав с пола свою идиотскую папку и телефон, вышел за дверь, которую молча успел отворить для него Застольный.

_________________

Наконец, Берестов повернулся от окна и обратился к Агафоновой:

— Расскажите о том, как умер ваш муж. Вы прошлый раз обещали рассказать.

Старая женщина удивленно посмотрела на него.

— Я… не знаю…

— В чем дело, вы к этому не готовы?

— Нет, просто… я не ожидала такого поворота разговора.

— Я всего лишь хочу сменить тему — вот и все. Меня обманули, и я более не желаю это обсуждать.

— Вы выбрали не лучший вариант — это печальная история.

— Все равно. Если хотите собраться с мыслями, давайте выпьем чаю. Кроме того, я не настаиваю: можем отложить это на следующий раз или на неопределенный срок…

— Нет-нет, вы правы, я расскажу и сделаю это прямо сейчас.

— Уверены?

— Да…

«Мы с Иваном Тимофеевичем последние годы жили одни, к нам даже перестали заходить его бывшие сослуживцы и фронтовые друзья — многие умерли, иные, которые были моложе нас, разъехались — в нашем городе проводить старость губительно, потому как помрешь не от нее, а с голода, пенсии и так были мизерные, а когда началась образовательная реформа, совсем стало невмоготу — Великовскому нужны были дополнительные средства, и он содрал с нас последнее, урезав льготы. В то время у Ивана Тимофеевича начались проблемы с сердцем, а хороших лекарств купить было не на что — пришлось в результате положить его в бесплатную больницу, а там, как известно, если стариков и берутся лечить, то в конце концов и залечивают; у меня была знакомая, медсестра, которая мне как-то рассказала обо всех этих ужасах, и когда Иван Тимофеевич все же попал в эту ловушку, единственное, на что я надеялась, найти эту женщину снова — я не видела ее уже лет пять — и умолить, чтобы она как-нибудь повлияла на врачей, и те спасли бы его. Прихожу я к тому самому терапевту, у которого она раньше работала, а перед кабинетом громадная очередь. Думаю, если долго ждать, то опоздаю на последнее посещение моего старика перед операцией, и решила попросить, чтобы пропустили, но тут врач сам выходит из кабинета, и я вижу, что это не тот, который был раньше, новый; в руке у него амбулаторная карта, он обмахивается ею, как веером, иногда задевая очки на носу. Я подошла к нему, думала, что он остановится, но он даже не посмотрел в мою сторону. Я все же спросила у него, достаточно громко, работает ли здесь медсестра по фамилии Никитина.

— Нет, не знаю такой. Но она могла перейти к другому врачу, — роняет он, даже не оборачиваясь в мою сторону, — у меня небольшой перерыв, я потом посмотрю по журналу.

— Вы можете сделать это сейчас? Важное дело, мне срочно нужно поговорить с ней.

— Это не мои проблемы. Я сказал, у меня перерыв, — отвечает он.

Ну, я все же решила заглянуть в его кабинет. Там сидела незнакомая медсестра, и прием пациентов продолжался. Я спросила ее про журнал, о котором говорил врач, но она понятия не имела, о чем идет речь.

— Ничем не могу помочь, обратитесь в регистратуру.

Так я и поступила, и когда подошла к окошку, по форме напоминавшему колпак, толстая женщина, похожая на жабу, сообщила мне, что медсестра Никитина уволилась еще два года назад. Вот и все. Я поняла, что мои надежды рухнули.

— Он не перенес эту операцию? — тихо спросил Берестов.

— Нет, — на глазах старухи выступили две сверкающие капли.

— Почему вы до сегодняшнего дня не рассказывали нам этой истории? — задал вопрос Пименов, — собирались с мыслями?

Старуха пожала плечами.

— Наверное… когда я спросила хирурга, в чем причина смерти моего мужа, он не сообщил мне ничего вразумительного.

— В смысле? Что конкретно он сказал? — поинтересовался Асторин.

— Что мой муж «старый человек и просто не перенес операцию на сердце». И знаете, что я сделала тогда? Со всего маху дала ему пощечину, звонкую и сильную… Я в тот момент просто не помнила себя…»

Последовала минутная пауза.

— Теперь я расскажу вам о своем внуке Николашке; мы с моим стариком заботились о нем около шести лет, с тех самых пор, как он остался круглым сиротой…

И тут ее перебил громкий звонок в дверь.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..

……Месяц спустя Михаил Берестов вошел в кофейню на одной из окраин города. Застольный уже ждал его. Перед Петром Николаевичем лежало несколько скрепленных листов бумаги.

— Садись, есть новости, важные настолько, что нам необходимо будет сделать экстренное собрание.