– А вы уверены, – осторожно спросил я, – что мы так уж разобщены?

– Еще бы! – Джего мимолетно улыбнулся. – Нас четырнадцать человек, и о чем бы мы ни заговорили, у нас неминуемо возникают разногласия; а тут нам придется выбирать руководителя.

– Пожалуй, вы правы, – согласился я. И добавил: – Если нам придется выбирать руководителя, нас останется только тринадцать.

Джего печально склонил голову. А потом резко, отрывисто проговорил:

– Элиот, я хочу сообщить вам кое-что еще. Мне предложили принять очень важное для меня решение. Я должен решить, согласен ли я, чтобы на этот пост выдвинули мою кандидатуру.

– У меня никогда не было сомнений, – ответил я, – что, если место ректора освободится, вам обязательно предложат баллотироваться на этот пост.

– Вы верный друг, Элиот, – воскликнул Джего, – но, знаете, до сегодняшнего вечера мне и в голову не приходила мысль об этой должности.

Порой он совершенно беззащитен перед жизнью, подумал я; порой он таился от самого себя.

Немного погодя Джего посмотрел прямо на меня и сказал:

– Вас, наверно, еще рано спрашивать, на ком вы остановили свой выбор?

Я медленно поднял голову и глянул ему в глаза.

– Вы правы, Джего. Но я сразу извещу вас, как только на что-нибудь решусь.

– Я понимаю, Элиот. – Вымученная улыбка Джего была все же теплой и дружелюбной. – Я понимаю. И уверен, что вы откровенно скажете мне о своем решении, каким бы оно ни было.

Потом мы еще долго беседовали – легко и по-дружески; когда я провожал Джего, часы на Резиденции ректора начали бить полночь. Пока Джего спускался по лестнице, я подошел к окну и раздвинул шторы. Небо прояснилось, луна серебрила недавно выпавший снег. Четко прорисовывались очертания противоположного дома, ярко сверкала заснеженная островерхая крыша. Черные стекла многократно отражали лунный диск, и только в парадной спальне Резиденции горел электрический свет. Окна спальни мягко и уютно поблескивали в безмолвной ночной темноте.

В морозном воздухе замирали последние отзвуки курантов. По неистоптанному снегу дворика шел к воротам Джего. Длинная мантия колыхалась в такт его стремительным и легким шагам.

Утром, когда я проснулся, спальню заливал ослепительно яркий свет. Окно, по краям жалюзи, обрамляли блистающие солнечные полоски. Ощутив на лице ледяное дыхание выстуженной комнаты, я натянул одеяло до подбородка. И сразу же, словно приутихшая ночью боль, меня кольнула мысль о визите к ректору.

Часы за окном начали отбивать четверти – сначала где-то вдалеке, потом на церкви Пресвятой девы. Марии, потом у нас и, с небольшим запозданием, в соседнем колледже. Через несколько минут бой часов затих, комнату опять затопила тишина, но вскоре дверь отворилась и вошел, мягко ступая, Бидвелл. Подняв жалюзи, он глянул на часы Резиденции, сверился со своими и произнес ритуальную утреннюю фразу:

– Уже девять, сэр.

– Благодарю, – пробормотал я. Его по-крестьянски румяное лицо было хитровато простодушным.

– Студеное утречко, сэр, – сказал Бидвелл. – Вам-то тепло спалось?

– Вполне, – ответил я, ничуть не покривив душой. Моя узкая, словно келья монаха, спальня не прогревалась по-настоящему уже лет пятьсот. Я не уставал изумляться, насколько точно отражает она в миниатюре бытовую жизнь всего нашего колледжа с ее причудливой смесью средневековой роскоши и полнейшей неустроенности. Однако со временем человек привыкает ко всему, так что морозный воздух, которым я дышал по ночам, лежа в теплой постели, превосходно убаюкивал меня, и в других условиях мне теперь просто трудно было уснуть.

Я все утро откладывал звонок в Резиденцию, но часов около одиннадцати наконец позвонил и попросил позвать к телефону леди Мюриэл – ректор, шотландец из богатой интеллигентской семьи, женился лет в сорок на дочери графа. Ее голос прозвучал по-обычному громко и уверенно:

– Приходите, мы будем рады, мистер Элиот. Муж тоже наверняка обрадуется вашему приходу.

Я спустился по лестнице и пересек дворик. В гостиной Резиденции меня встретила дочь Ройса – Джоан. Я хотел подбодрить ее, попытался что-то сказать, но она сразу же перебила меня:

– Я не вынесу этого ужасного притворства! Почему они скрывают от него правду?

Ей было около двадцати лет. Ее умное лицо еще хранило отпечаток угрюмой отроческой замкнутости: от природы крепкая, она казалась себе дурнушкой и втайне мучилась. А между тем все, кроме ее самой, видели, что сквозь ее девическую угловатость уже зримо проступает легкое и привлекательное изящество.

Но сегодня она была мрачной из-за постигшего их семью несчастья, и банальные слова сочувствия но могли, конечно, утешить эту необычайно искреннюю девушку.