Мой Бог выдержал лёгкую паузу и отпил из стакана.

— …Таким образом, — подытожил он, — учитывая солидный служебный стаж и приобретённый опыт, — стакан возвращен на край трибуны, — предлагаю назначить Кулакова Дмитрия Алексеевича. — Генерал взглянул в зал, — на должность начальника следственного отдела… ВО-ВЭ-ДЭ, — я поймал его взгляд, полный любви, — Шатойского района… Чеченской Республики…

Что?!

Зал разразился аплодисментами. Коллеги хлопали в ладоши, улыбались. Двое или трое сидели с красными лицами, еле сдерживая хохот. Кто-то крикнул «ура».

Нахмурив брови, Генерал поблагодарил всех за внимание.

— По рабочим местам, коллеги, — сказал Генерал.

В глазах моих потемнело. Я не мог поверить в услышанное. Папа, скважины, регулярная помощь, офицерская честь. Быть может, это похмелье?

Я зажмурился. Передо мной возникли старики в назранском дворе. Они, как и тогда, сидели за столом, что-то грызли, бросали на меня заинтересованные взгляды.

— Товар, хороший товар…

Подбородок непроизвольно дрогнул. Глаза мои стали влажными.

…Сколько так просидел — не помню. Разомкнув веки, обнаружил, что в зале никого. Лишь я, да гарант Конституции. Бодрым и уверенным кажется на портрете гарант, глядит в сторону. И, к сожалению, не в мою.

Ударом колокола напомнил о себе мобильник. Пришло сообщение от жены.

«Тебя уже можно поздравить?» — спрашивала жена.

Почему же так подло, Господи? — подумал я. — Почему же так?

Минувшим вечером майор не пил и чувствовал себя отлично. Утренняя пробежка — ясная голова. Отсутствие тумана в полушариях — гарантия молниеносного принятия правильных решений.

Он стоял на крыльце отдела, смоля «Кэмэл». Сигарета перекочевывала из одного угла рта в другой. Струи дыма, ускоряемые мощными выдохами, разбивались о козырек здания с непривычной ещё народному взору вывеской — ПОЛИЦИЯ.

Майор наблюдал толпу цыган.

Старые и малые, человек семьдесят, не меньше, они шарахались по газону, размахивали руками, гомонили. Страшная нужда привела их сюда — нужда вызволения соплеменниц. Три цыганки умыкнули кошелёк у обычной тётки, когда та прогуливалась меж рыбных рядов. Ей повезло, этой тётке. Стоило обнаружить пропажу и завопить: «Обокрали!», как цыганкам преградил дорогу патруль.

Майор был рад такому улову. Он прекрасно знал, что с ним делать. Пусть кошелёк сброшен, пусть цыганки в отказе, но вот он — табор родимый, первым дал слабину. Притащились явно не для посмотреть. Решать вопрос притащились. Как минимум полтинничек снимет с них сегодня майор. А может, и сотенную.

От толпы отделились двое. Пузатые, рубахи на выпуск, спортивные брюки, усы, свисающие едва не до ключиц, золото на пальцах. Сашка и Яшка. Два брата. Два уважаемых рома, без пяти минут бароны, — майор узнал их сразу. Сашку в прошлом году он пытался забросить на нары за торговлю героином (не вышло, вину на себя взяла мамаша), Яшку хотел посадить за мошенничество, — результат тот же (судимость обрела дочь).

Они пробубнили что-то на своём.

Сашка в приветствии снял бейсболку, Яшка приподнял замызганную соломенную шляпу. Поклонились. Нагрудные карманы рубах оттопырились под грузом беспорядочно напиханных купюр.

— Мы готовы к разговору, командир.

— Соточка, — отчеканил майор.

Цыгане тяжело вздохнули и стали неспешно подниматься по ступенькам. Сашка вошёл в отдел первым. При соприкосновении с полом, шлёпанцы его несколько раз издали протяжный чавкающий звук. Яшка брёл бесшумно, — был бос.

— Светлана Николаевна!

Тётка куковала в пустом кабинете для допроса задержанных. На голове — химия. Физиономия гневно-красная, глаза навыкат, звериный оскал.

Майор предложил им побеседовать, сам же прошел в кабинет напротив и присел на стул у окна, закинув ногу на ногу. Он всегда так поступал в подобных ситуациях, — сводил оппонентов, когда страсти чуть угаснут, а сам уходил в сторону. Не хотел, чтобы фон юриспруденции затмевал лучи житейской мудрости, начинающие исходить от сторон.

— Сколько у тебя в кошельке было денег? — донеслось до него.

— А то вы не знаете!

— Не знаем. Откуда знать?

— Врёте вы! Знаете! Всё знаете!

— Зачем неправду говоришь? Бог тебя накажет за такое, женщина!

— А вас не накажет?

Майор сделал последнюю затяжку, вдавил окурок в пепельницу, приоткрыл форточку.

Цыгане уже не гомонили. Мужчины деловито шушукались, стоя у берёзы, цыганки и дети молча сидели на земле. Лишь один мальчуган лет шести-семи держался от сородичей особняком. Он бродил по свежевыкрашенному бордюру и плакал, утирая кулачком слёзы. Наверняка, одна из томившихся в застенках цыганок, приходилась ему матерью. Или сестрой. Так рассудил майор.