К нам подходит с бокалом вина Субарна Тхапа — бывший председатель непальского землячества в СССР, которого московские девушки звали Сашей. Саша прилетел на том же самолете, что и наша делегация. Спрашиваем: что собираешься делать? Будешь ли отдыхать? Оказывается, Саше не до отдыха. Он получил в Москве дефицитнейшую для Непала профессию инженера-автомеханика и чуть ли не с завтрашнего дня уже выходит на работу.

Вечер закончился пением русских песен. Как это обычно бывает, русские знали один-два куплета из каждой. Непальцы охотно подсказывали нам остальные.

Через несколько дней наша делегация была принята премьер-министром Непала г-ном Сурья Бахадуром Тхапой. Нас пригласили в Синха-Дарбар — «Львиный дворец» — главное административное здание непальского правительства. Синха-Дарбар по непальским масштабам огромен, в нем больше полутора тысяч залов, комнат и других помещений. Это здание было построено сравнительно недавно, в 1930 году, как резиденция премьер-министра Раны и представляет собой образчик того английского колониального стиля, который Раны, бывшие, по существу, ставленниками англичан, считали, по-видимому, верхом вкуса и благородства. Во всяком случае, многие их дворцы построены именно в этой эклектической манере. Фасад Синха-Дарбара массивен, тяжел, основательно, по-английски, увесист. Но за этим фасадом — внутренний двор, обязательный почти для всех непальских жилищ. И во внутреннем убранстве здания европейские и национальные непальские элементы причудливо перемешаны.

Перед Синха-Дарбаром большой декоративный водоем. Его отделяет от здания довольно просторная открытая площадка. Сопровождающие нас непальцы смеются: «Сегодня тут никому ничего не грозит. А во времена нашего детства, когда премьер-министр Рана появлялся на балконе — называлось это пышно — „даровать появление“, — все, кто стоял перед дворцом, обязаны были опустить головы. Тем, кто мешкал, солдаты помогали ударами палок». Сейчас площадь перед дворцом пустынна. Изредка проедет правительственная автомашина или пробежит опаздывающий куда-то мелкий чиновник. Мы вошли в здание, пересекли внутренний двор и поднялись в помещение, занимаемое сейчас премьер-министром королевского правительства. В небольшой, скромно обставленной гостиной нас ждал секретарь. Через минуту появился и сам г-н Тхапа. Началась беседа, сначала немного официальная и суховатая, затем все более и более оживленная. Речь зашла о связях между нашими странами. Прошло всего немногим больше десяти лет со дня установления дипломатических отношений, а уже сложились традиции хорошей дружбы. И появились реальные плоды сотрудничества. С помощью Советского Союза в Непале построены сахарный завод, сигаретная фабрика и гидроэлектростанция, строится завод сельскохозяйственных орудий. Конечно, им далеко до Братской ГЭС или Уралмаша. Но для Непала их важность огромна — ведь основы национальной промышленности приходится закладывать практически на пустом месте.

Время нашего пребывания в Катманду было буквально расписано по минутам, но мы не могли отказать себе в удовольствии хоть ненадолго заехать в Бхадгаон — небольшой город, расположенный неподалеку от непальской столицы. Когда-то Бхадгаон, называвшийся тогда Бхактапуром, как и его собрат Патан, был центром отдельного княжества. Слава Бхактапура в прошлом, и сейчас им интересуются главным образом туристы, приезжающие познакомиться с его архитектурой. Одна из достопримечательностей Бхадгаона — пятиярусная пагода Ниатапола. Говорят, что пагоды впервые появились именно здесь, в Непале. Их широкие, выступающие далеко за пределы здания крыши — хорошая защита от ливневых муссонных дождей. По обеим сторонам лестницы, поднимающейся к верхним этажам храма Ниатапола, стоят парные каменные скульптуры. Внизу два богатыря, над ними слоны, львы, грифоны и, наконец, две богини. Легенда говорит, что богатырь в десять раз сильнее человека, слон в десять раз сильнее богатыря, грифон в десять раз сильнее слона и так далее. Таким образом, богини обладают непостижимым могуществом. Еще недавно вряд ли кому-нибудь из непальцев приходило в голову сравнивать с чем-либо этакую мощь. Во всяком случае, мне вся эта сверхъестественная арифметика внушила должное почтение. И вдруг я услышал, как кто-то из сопровождавших нас непальцев начал бормотать вполголоса: «Десять в пятой степени — сто тысяч, умножим на два — двести тысяч, а нас в Непале десять миллионов, значит…» Конца рассуждения я не расслышал. Но думать, а тем более вслух говорить так решаются, конечно, не многие. Власть религии в Непале еще даже не поколеблена. Живое, не желающее уходить в историю невежество, больше того — мракобесие смотрит здесь из-за каждого угла. Нам пришлось убедиться в этом во время одного из индуистских праздников. С утра по улицам Патана потоки народа стали стекаться в традиционный центр этого праздника, занимающий несколько кварталов. Машина не могла пробиться сквозь толпу людей, заполнивших узкие проходы между храмами, и нам пришлось с полкилометра пробираться до главного храма пешком. Со всех сторон раздавались смех, песни, выкрики витийствующих нищих, бродячих актеров. Многочисленные лоточники, а также, по-видимому, карманники снимали богатую жатву с тысячеголовой человеческой нивы. Мы прижались к полуразвалившейся стенке какой-то часовни и не видели ничего, кроме движущегося потока людей. Потом кому-то из нас пришло, наконец, в голову забраться на эту стенку. Его примеру последовали остальные. И как раз вовремя. Мы смогли увидеть кульминацию праздника — омовение в водах храмового пруда. Люди окружили пруд так плотно, что временами воды не было видно. Такой плотности купающихся не бывает и в разгар лета на ялтинском пляже. Но к их услугам не бескрайнее море, а маленькая, зажатая каменными плитами ванна, в которой пенится желтая жидкость, очень скоро ни цветом, ни густотой уже не напоминающая воду.

От удушливого запаха благовоний, смешанного с человеческими испарениями, шла кругом голова. Мы с трудом выбрались из толпы, а навстречу шли и шли верующие. Шли для того, чтобы с надеждой и трепетом погрузиться в зловонную, кишащую всеми болезнями клоаку.

Я посмотрел на сопровождавших нас молодых непальцев. Им тоже было не по себе. Кто-кто, а они отлично понимали, как страшно то, что прошло перед нашими глазами. Они не могут забыть об этом, как забудет завтра европейский турист, сегодня изводящий на экзотическую сцену метры фотопленки. Здесь их страна, их народ, и кто знает, какой труд, какие лишения и жертвы потребуются от них для того, чтобы такие картины остались бы только в фотоархивах.

Кстати, некоторые комнатные романтики нередко жалуются на неумолимую поступь современной цивилизации. Дескать, гибнет экзотика, умирает живое средневековье! Тем, кто говорит так, я бы советовал почаще читать «Янки при дворе короля Артура», а еще лучше — пожить две-три недели жизнью рядового непальца. Средневековья не надо уничтожать. Но место ему в музеях. Пусть в городах-музеях. Однако в них люди должны быть посетителями, а не обитателями.

Прошло несколько дней, и мы собрались улетать. На прощанье мы еще раз прошли по улицам Катманду. Затем под колесами автомашины промелькнула знакомая дорога на аэродром, а еще через час-полтора самолет вырвался на простор Гангской равнины, и Непал остался позади.

Общеизвестно, что гость Москвы не может покинуть ее без матрешки. Из Непала нельзя уехать без кукри. Три кукри лежат передо мною, и я бы очень хотел, чтобы к ним прибавился четвертый.