— Во-вторых, чувство, которое могло бы иметь отношение к твоему замечанию об измене, это невинное чувство, раскрытия или проявления важных аспектов твоей природы, довольно подходящее чувство для рабыни. В этом смысле, у рабыни нет никакой альтернативы, кроме как выдать себя. Она действует в соответствии с обязательством, довольно жёстким и строгим, чтобы выпустить, проявить и показать себя полностью, и во всей её глубине и многогранности, цельность её характера, полноте её женственности.

— Да, Господин.

— А теперь мне кажется, пора приковать тебя цепью к другими рабыням.

— Вы можете вот так просто взять и посадить меня на цепь вместе с ними, не так ли? — сердито сказала она.

— Да.

— Вы взяли мою девственность. Неужели, это для Вас ничего не значит?

— Нет, — ответил я ей.

— Конечно, в конце концов, это ведь была только девственность рабыни! — воскликнула она.

— Совершенно, правильно.

Она сердито скривилась.

— Ты, правда, сердишься?

— А мне разрешают сердиться?

— Пока, я разрешу тебе это.

— Да, — сказала она, — я сержусь.

— Твоя злость совершенно не оправданна. То, что с тобой здесь произошло, было просто вскрытием рабыни, её взломом, её открытием, незначительной вступительной технической особенностью в истории её неволи.

— Конечно! — обиженно, сказала она.

— Что Ты думаешь о хряке, вскрывающем самку тарска, — спросил я. — Ты видела этих животных на улицах Кайилиаука, на рассвете следующего дня после твоей продажи, когда мы вступили в поход. Они используются, весьма часто, в небольших гореанских городах для уборки мусора.

Джинджер и Эвелин отождествляли этих животных с варварками их каравана. Они также сообщили им, что во многих городах, такое животное на рынке, могло бы стоить не меньше, чем они сами.

— Я — самка тарска! — горько сказала она. — Я — рабыня!

— Ты думаешь, что Ты действительно ценна?

— Нет, Господин.

— Посмотри туда. Ты видишь? — спросил я, указывая на горизонт.

— Да, — ответила она, — я вижу.

И она сердито откинулась на спину.

На востоке уже появилась узкая полоса света. Воздух всё ещё был влажным и холодным.

— Вы уважаете меня?

— Нет.

Она задыхалась, униженная и несчастная.

— Поцелуй меня, пятьдесят раз, и хорошенько, — приказал я ей.

— Да, Господин, — покорно отозвалась она, и начала целовать меня в лицо и шею. Я считал поцелуи. Когда их число достигло пятидесяти, она легла рядом.

— Сегодня Вы хорошо меня использовали.

— Ты — просто рабыня, — объяснил я. — Это очень просто, хорошо использовать ничтожную рабыню.

— Несомненно, такие девушки как я, часто хорошо используются.

— Да, — не мог я не согласиться.

— И, мы должны подчиниться, несомненно, к даже нашему самому зверскому использованию.

— Конечно, — подтвердил я. — Тебя это беспокоит?

— Нет, Господин. В самом деле, нет. Просто, я ещё не привыкла к тому, чтобы быть домашним животным, рабыней.

— Я понимаю.

— Когда Вы использовали меня, то не давали мне даже шанса, чтобы использовать Вас.

— Нет, — согласился я.

— Это делалось намеренно? — поинтересовалась она.

— Конечно.

— Умный способ ясно дать понять мне, что я была только ласкаемым животным, беспомощным в Ваших руках.

Я промолчал.

— Я едва справляюсь со своими чувствами. Они настолько беспокойные, настолько волнующие.

— Говори, — разрешил я.

— Я должна была лежать здесь. Я не могла убежать. Я должна была подчиняться!

— Да, — подтвердил я.

— Мной управляли. Мной владели!

— Да.

— Я был бессильна, — признала она и воскликнула. — Как Вы властвовали надо мной!

— Ты использовалась с большой мягкостью, — пояснил я, — хотя, что и говорить, с твердостью и властностью, как и приличествует использовать рабыню. Что касается властвования, то Ты ещё не можешь даже начать подозревать, что такое для женщины, быть в полной власти Господина.

— На сколь же полно владели бы ей, — прошептала она.

— Да.

— Вы можете понять мои чувства чрезвычайной беспомощности и унижения? — спросила она.

— Я думаю, что могу, — ответил я, ожидая продолжения.