Зато другой англичанин, Джером Горсей, коего связывали с Борисом Федоровичем добрые отношения, и не только деловые, но чуть ли не товарищеские, писал о нем совершенно иначе: «Он приятной наружности, красив, приветлив, склонен и доступен для советов, но опасен для тех, кто их дает, наделен большими способностями… склонен к черной магии, необразован, но умом быстр, обладает красноречием от природы и хорошо владеет своим голосом. Лукав, очень вспыльчив, мстителен, не склонен к роскоши, умерен в пище, но искушен в церемониях»{68}. Под пером Горсея «князь-протектор» предстает умным прагматичным политиком, злым честолюбцем, узурпатором и врагом древней знати, любителем шахмат, честным покровителем доверенных лиц (в число которых попал и сам англичанин). Картина противоречивая, но весьма правдоподобная, в особенности же выигрывающая от близкого знакомства Горсея с Годуновым: подданный Елизаветы I имел возможность узнать характер и душевные свойства Борисовы.

У цесарского дипломата Стефана Гейса (Гизена) Годунов — человек, весьма сведущий в дипломатическом ритуале, щедрый, вежливый и большой щеголь.

Томас Смит, видевший Бориса Федоровича уже на троне, оценил его исключительно высоко: «…царь Борис, несомненно, проявлял и много истинного величия и умения управлять во всех сферах, за исключением области собственного духа… В обхождении своем, при всем соблюдении царственной величавости, он сообразовался с установившимися обычаями общественной жизни». И, далее: «…кто способен вникать в сущность рассматриваемых явлений, должен будет признать Годунова… принадлежащим к числу монархов наиболее рассудительных и тонких в своей политике, какие когда-либо упоминались в истории»{69}.

Исаак Масса показал Бориса Годунова личностью низкой и бесчестной [42] , но вместе с тем одаренным администратором: «Так как царь, будучи набожен и тих нравом, мало занимался управлением и только носил титул царя, то он возложил на Бориса все управление, и что бы Борис ни делал, все было хорошо» {70} . По словам Исаака Массы, Годунов «был… ловок, хитер, пронырлив и умен. Это происходило от его обширной памяти, ибо он никогда не забывал того, что раз видел или слышал; также отлично узнавал через много лет тех, кого видел однажды; сверх того во всех предприятиях ему помогала жена, и она была более жестока, чем он; я полагаю, он не поступал бы с такою жестокостью и не действовал бы втайне, когда бы не имел такой честолюбивой жены, которая… обладала сердцем Семирамиды» {71} .

Наконец, Петр Петрей де Ерлезунда соединил дурное и доброе в личных качествах Бориса Федоровича, создав, пожалуй, самый яркий его портрет изо всех, написанных иноземцами: «…Это был сметливый, благоразумный и осторожный боярин, но чрезвычайно лукавый, плутоватый и обманчивый, то есть настоящий русский, и виновник падения и гибели русских… Борис Федорович сделался правителем, правил вместе с великим князем и нес свою должность с таким усердием и благоразумием, что многие дивились тому и говорили, что не было ему равного во всей стране по смышлености, разуму и совету, и прибавляли еще, что, буде великий князь умрет без наследников, а сводный брат его, молодой Димитрий, также оставит здешнюю жизнь, никого из бояр и князей в стране способнее и пригоднее в великие князья, кроме этого Бориса Федоровича. Когда такие речи стали везде ходить по Москве и… сделались известны ему, он принял их к сведению: опираясь на это средство, стал он придумывать и ухищряться, как бы ему всего удобнее погубить и искоренить великокняжеский род и семейство и самому, с друзьями и потомками, возвыситься до великокняжеских почестей верховной власти и величия»{72}.

Удивительно то единодушие, с которым относятся к Борису Федоровичу как иностранцы, так и русские. И те и другие с охотой, легко и без сомнений признают в нем выдающиеся способности к государственной деятельности. Совершенно так же и первые, и вторые говорят о лукавстве, жестокости и подлых намерениях этого человека. Как будто холодный расчетливый ум его устал стесняться тонкостями моральных ограничений и выбрал для себя жизнь в отдалении от души…

Русские судят строже; да, они не отказывают Борису Федоровичу в уме, но сила ума в глазах соотечественников никак не искупает бессилие его душевных качеств. Вот слова Ивана Тимофеева, весьма характерные — в одном месте он говорит: «Был он коварен и лукав, под личиной милости скрывая от всех злобу своих дел; лютостью своей, скрывая свою злобу, он превосходил всех благороднейших его в царстве»; зато в другом звучат иные слова: «Если, будучи рабом, он дерзко совершил… захват высочайшей власти, сильно согрешив, все же даже и его враг не назовет его безумным, потому что глупым недоступно таким образом на такую высоту подняться и совместить то и другое… И этот “рабоцарь” был таким, что и другие славнейшие и гордые в мире цари, обладающие державами нечестивых, не гнушались им, как рабом по роду, и не пренебрегали, потому что он имел равное с ними имя владыки; и слыша, что в земных делах он полон справедливости и благоразумия, не избегали братства и содружества с ним, как и с прежде его бывшими — благородными, а может быть даже и больше. И то дивно, что хотя и были у нас после него другие умные цари, но их разум лишь тень по сравнению с его разумом»{73}. В Хронографе 1617 года о нем сказано: «Ко мздоиманию же зело бысть ненавистен… нравом милостив паче же рещи и нищелюбив…», но «во бранех же неискусен бысть», к тому же и склонен слушать клеветников и наушников. И редко встречаются в русских сочинениях того времени отзывы, более ласковые и «лояльные» в отношении Бориса Годунова. Чаще всего ему доставался суровый суд современников. Так, например, в одном литературном сочинении времен царствования Василия Шуйского Борис Федорович сравнивается с дьяволом, его даже называют «древним змием». А один псковский летописец пишет о Б.Ф. Годунове откровенно: «И вознесся властолюбием, побе-жен бысть от дьявола, начат боярския великия роды изводити, но и под самим царем искати царства»{74}.

Вместе с тем Годунов остался в памяти народа не только как властолюбец и злодей, но и как деятель, приложивший немало усилий, чтобы искоренить разбой, «татьбу», «корчемство», склонный к справедливости в судебных делах и строгий ко взяточникам.

Нельзя сказать, чтобы он отличался какой-то особенной слабостью веры. Борис Федорович, хотя и не был сведущ в Священном Писании, но все-таки проявлял благочестия не меньше, чем любой большой вельможа того времени; взойдя на трон, он, пожалуй, стал проявлять даже большее рвение в делах веры. Источники сохранили прямые тому свидетельства.

При имеющейся, как уже говорилось, «склонности к черной магии» Б.Ф. Годунов оставался твердо православным человеком. Да и не только он лично, но и все семейство Годуновых. В этом смысле между ним и царем не могло возникать никаких разногласий.

В тексте Пискаревского летописца сразу после известия о кончине Федора Ивановича в 1598 году помещен длинный список наиболее значительных построек времен его царствования, возведенных в столице — за исключением стен Белого города, о чем автор летописца сообщает задолго до того. У этого списка есть одна любопытная особенность: четко указан заказчик всякой работы. Так, например, некоторые церкви возводились или же изменяли свой прежний облик повелением самого Федора Ивановича; об этих актах царского благочестия подробнее будет рассказано ниже. Прочие здания строились «во дни благочестиваго царя и великаго князя Феодора Ивановича всеа Руси…», но только не его повелением, а «по челобитью» кого-то из бояр, что значит — и на средства челобитчика. Чаще всего среди храмоздателей того времени встречается имя боярина Дмитрия Ивановича Годунова — дяди Б.Ф. Годунова, его воспитателя и благодетеля. Но и Борис Федорович оказался не чужд православной благотворительности. Каменный храм Святой Троицы появился в принадлежащем ему подмосковном селе Хорошеве, еще одна каменная церковь Святой Троицы возникла в его селе Большие Вяземы, третья, Борисоглебская, — в селе Борисове на Городище Верейского уезда (Борисов городок на Протве){75}. Д.И. и Б.Ф. Годуновы обеспечили средства для строительства надвратной церкви Федора Стратилата в костромском Ипатьевском монастыре. Видимо, с именем Бориса Федоровича и его сестры царицы Ирины следует связывать масштабное строительство в дорогобужском Троицком Болдине монастыре. Недавно В.В. Кавельмахер убедительно доказал также, что громадный шатровый храм Преображения Господня в подмосковном селе Остров — выдающееся, поистине изысканное творение зодчих рубежа XVI—XVII столетий — также возведен по желанию Б.Ф. Годунова (уже ставшего царем). Годунов-монарх велел надстроить кремлевскую колокольню Ивана Великого и начать грандиозное строительство в серпуховском Владычном монастыре. Он планировал также создание в Кремле церкви «Святая святых» — по образцу храма Гроба Господня в Иерусалиме; деревянная модель его успела увидеть свет, но до строительства дело не дошло: Борис Федорович ушел из жизни, а затем на страну обрушились бедствия Смуты, и о величественных архитектурных проектах пришлось надолго забыть.

Но до начала Смуты правители русской столицы в разное время и разными средствами пытались осуществить грандиозный проект уподобления ее Иерусалиму. Этот проект ведет свою историю от времен Ивана Грозного, в частности, от строительства собора Покрова что на Рву, и завершается уже при патриархе Никоне, через много десятилетий после окончания Смуты, в подмосковном Новом Иерусалиме. Так вот, «…замысел Иоанна Васильевича можно считать только прологом к повторению иерусалимских святынь при Борисе Годунове… “Иерусалимская” программа впервые (на русской почве) включает в себя перенос сакральных топонимов и копирование главной реликвии христианского мира — Гроба Господня»{76}.