– Отойдите, отойдите от меня… делатели неправды… Ну-ка, Лютиков, дай мою секиру, – обратился он к тому, кого ты не упускал из виду все это время – мужчине-ребенку с розовым румянцем на щеках.

Лютиков! – удивился ты и почему-то обрадовался.

Лютиков глянул на тебя искоса и сделал шаг к бородачу.

Тот поднял одной рукой рушник, а другой взял с подноса «секиру» – здоровенный остро заточенный мясницкий топор.

Публика ахнула, «СУКИ» отшатнулись, Яснополянский как стоял с гордо поднятым челом, так и остался в том же положении, но почему-то за спиной Ираиды Босх, которая из-за своего крайне неважного зрения, кажется, не различала деталей.

«А ведь это я, я придумал эти икоты! – пришла вдруг тебе в голову и поразила в самое сердце эта короткая, но беспощадная мысль. – Конечно, и Слепецкий, который передал, и эти художники, и все, но ведь я первый… Не скажи, не произнеси я тогда это самодельное слово, может, и не было бы ничего… Я, опять я, во всем виноват я…»

Пораженное такой мыслью сердце твое упало куда-то вниз и потерянно лежало среди бренных органов нижнего ряда.

Как и всем, тебе почудилось вдруг, что сейчас произойдет убийство, страшное публичное убийство. «И если по справедливости, он должен убить меня, и значит, я должен выйти, – измученно додумывал ты свою мысль. – Значит, я должен выйти и сказать…» – думал ты, но не выходил и не говорил.

Однако бородатый мужичок в кубаночке, сменивший хоругвь на топор, кажется, не собирался здесь никого убивать.

Легко поигрывая тяжелой своей секирой, окинув всех озорным и даже веселым взглядом, он заговорил насмешливо:

– Ну, посмотрим, что вы тут… намалевали… – и легкой танцующей походкой подойдя к экспозиции, без раздумий рванул на себя бумажную простынь, которая с хрустом и шелестом упала на пол.

Публика ахнула во второй раз и еще раз отшатнулась.

Это была большая, в человеческий рост, икота, написанная на склеенных досках по всем правилам иконописи, на которой, на первый взгляд, была запечатлена Богородица с Младенцем, но только на первый.

Приглядевшись, вместо ликов можно было увидеть кошачьи мордочки, и дальше они уже не отпускали от себя смущенного до потрясения взгляда.

– Тьфу! – громко плюнул в пол хоругвеносец.

Православные женщины возмущенно вскрикнули и тут же запели, но уже не боевое, а жалобное.

– Эх, размахнись рука! – глянув на них, воскликнул бородач и ударил по икоте с плеча, отчего та разлетелась, как от взрыва…

– Милиция, милиция! Ну где же милиция?! – истерично закричали в публике.

И милиция наконец появилась, пробиваясь сквозь охваченную паникой толпу, ворвалась на сцену и, как обычно не разобравшись, стала хватать художников.

Те сопротивлялись, картинно извиваясь, почти как Лаокоон с сыновьями.

Стоящая чуть в стороне Лиза Голенькая звонко смеялась и распахивала и запахивала шубейку, под которой действительно ничего не было.

Стало страшно, как, пожалуй, не было страшно все три дня твоего пребывания в бегах, и так же, как уходил в лесу от безумного прапорщика – задом наперед, коленками назад, ты попятился к выходу.

Поднос, на котором лежал топор, упал на пол и жестяно загремел.

Тот, кто его нес (его уже держали два милиционера), смотрел на тебя умоляюще, призывая остановиться.

– Вы Золоторотов, ведь я узнал вас, ведь вы же Золоторотов! – закричал вдруг он, но в общем шуме, гуле и тарараме (хоругвеносец продолжал рубить икоты) только ты это услышал – услышал, повернулся и побежал.

Пустившись в бега, сколько раз говорил ты себе и приказывал: «Не бежать, ни в коем случае не бежать, так как бегущий человек привлекает внимание, вызывает подозрение, пробуждает охотничий инстинкт и т. д. и т. п.», и вот – опять бежал…

Правда, не так быстро, как в последний раз – от мужика в красных плавках и трех его Ир, хотя хоругвеносец с топором и особенно человек по фамилии Лютиков представляли опасность не меньшую, а даже, может быть, большую.

И мысли на бегу разбежались, шарики в голове раскатились.

Кажется, при всех твоих проблемах какое тебе дело до дурацких икот, но настоящие проблемы твоей жизни забились в глухие закоулки души, а выставка икот заняла почти все пространство твоего взбудораженного сознания. В гудящей гулом голове возникали, как на экране, и прокручивались живые картины увиденного и пережитого на вернисаже: вот розовощекий бородач в кубаночке со страшным мясницким топором, вот испуганный, словно ребенок, Яснополянский, а вот художники – кто тоже испуганный, а кто счастливый, восторженный, особенно Лиза Голенькая, распахивающая и запахивающая свою шубейку, под которой ничего нет, и туповатые, тоскливые даже в гневе лица православных, и выделяющийся среди них своей чужеродностью с обращенным к тебе удивленным взглядом добрых оливковых глаз человек с трогательной фамилией Лютиков… «Кто он, почему и как он тебя узнал? – спрашивал ты себя, обращаясь к себе на “ты”. – И что было бы, если бы ты не убежал, а остался и встретился с ним?