Нас, конечно, не вызывали.

Но в третий день третьей недели на утренней зачистке на окраинах города мы наконец взяли, забравшись на чердак пятиэтажки, троих безоружных, молодых, нервных. Была наводка, что с чердака иногда стреляют по ближайшей комендатуре.

– А чего тут спим? – спросил у них командир.

– Дом разбомбили. Ночевать негде, – ответил один из них.

Здесь командир и рванул свитерок на одном, и синяя отметина, набиваемая прикладом на плече, сразу пояснила многое.

Но оружия на чердаке мы не нашли.

– Паспорта есть? – спросили у них.

– Сгорели в пожаре, когда бомбили, да! – стояли чеченцы на своём.

– Ну, в комендатуре разберутся, – кивнул командир.

– Разведите их подальше, чтоб друг другу не сказали ничего, – добавил он. – А то сговорятся об ответах.

Наши камуфлированные пацаны разбрелись по соседним подъездам, работали там: иногда даже на улице слышно было, как слетают с петель двери – их выбивали, когда никто не отзывался. Пленных развели по сторонам, у одного из них остались стоять Примат с Гномом.

На всякий случай я отвёл троих сослуживцев к двум рядкам сараюшек у дома, чтоб посматривали, а то не ровен час придёт кто незваный или вылезет из этих сараек, чумазый и меткий.

Возвращался, закуривая, обратно, и меня как прокололо: вдруг вспомнил тяжело дрогнувшие глаза Примата, когда он взял своего пленного за шиворот и, сказав «пошли», отвёл его подозрительно далеко от дома, где шла зачистка, к небольшому пустырю, который в последние времена стал помойкой.

Я надбавил шагу и, когда выглянул из-за сараев, увидел Примата, стоящего ко мне спиною, и Гнома, смотревшего мне в лицо с нехорошей улыбкой.

– Беги! – негромко, но внятно сказал пленному Примат. – А то расстреляют. А я скажу, что ты сбежал. Беги!

– Стой! – заорал я, едва не задохнувшись от ужаса.

Крик мой и сорвал чеченца с места – он, подпрыгнув, помчался по пустырю, сразу скувыркнулся, зацепился за проволоку, поднялся, сделал ещё несколько шагов и получил отличную пулю в затылок.

Примат обернулся ко мне. В его руке был пистолет.

Я молчал. Говорить уже было нечего.

Через минуту примчал командир, и с ним несколько наших костоломов.

– Что случилось? – спросил он, глядя на пацанов: нет ли на ком драных ранений, крови и прочих признаков смерти.

– При попытке к бегству… – начал Примат.

– Отставить, – сказал командир и секунду смотрел Примату в глаза.

– Одно слово: примат, – с трудом выдавил он из себя и сплюнул.

Я вспомнил, как мы весенней влажной ночью собирались в Чечню. Получали оружие, цепляли подствольники, склеивали рожки изолентой, уминали рюкзаки, подтягивали разгрузки, много курили и хохотали.

Жена Примата пришла то ли в четыре ночи, то ли в пять утра и стояла посередь коридора с чёрными глазами.

Завидев её, Гном пропал без вести в раздевалке: сидел там, тихий и даже немножко подавленный.

Примат подошёл к жене, они молча смотрели друг на друга.

Проходя мимо них, даже самые буйные пацаны отчего-то замолкали.

Я тоже прошёл молча, женщина увидела меня и кивнула; неожиданно я заметил, что она беременна, на малом сроке, но уже уверенно и всерьёз – под нож точно не ляжет.

Лицо Примата было спокойным и далёким, словно он уже пересек на борту половину чернозёмной Руси и завис над горами, выглядывая добычу. Но потом он вдруг встал на одно колено и послушал вспухший живот. Не знаю, что он там услышал, но я очень это запомнил: коридор, полный вооружённых людей, чёрное железо и чёрный мат, а посередь всего под жёлтой лампой стоит белый человек, ухо к скрытому плоду прижав.

«Примат, да? Воистину примат?» – спросил я себя, подойдя к трупу, которому словно пробили затылок ужасно острым когтем.

Никто не ответил мне на вопрос.

Под свой командировочный, «дембель», мы устроили небольшую пьянку. В самый разгар веселья вырубили в казармах свет, и Гном всех рассмешил, заверещав тонким и на удивление искренним голосом:

– Ослеп! Я ослеп!

– Отец, что с тобой? – подхватил шутку Примат.

– Сынок, это ты? – отозвался Гном. – Вынеси меня на свет, сынок. От хохота этих хамов, к последнему солнцу.

Тут как раз свет загорелся, и все увидели, как Примат несёт Гнома на руках.