– Конечно, – сдержанно улыбнулся Николай, отходя в сторону, хотя, по большому счету, отойти нужно было мне.

Легко узнаваемый голос Галахада из коммуникатора звучал приглушенно:

– Должен сообщить тебе важную новость. Чтобы потом не было обид, что тебя не предупредили.

– Да, слушаю.

– Ты понял, с кем разговариваешь?

Настало время насторожиться. Ницше мне не представили заранее, а сейчас куратор позвонил сам, прервал только что начавшийся разговор. Значит, считает, что личность моего собеседника действительно важна. Стало быть, Николай мне известен. Кто он?

Сначала я начал вспоминать философов, но Николаев, Николя или, скажем, Николаевых среди них не было. Точнее, был Бердяев, но это точно не он, да и что переживать из-за встречи с Бердяевым? Потом я перешел к ученым и сразу вспомнил Николу Тесла. Как он выглядел в молодости, я не имел ни малейшего представления. Но тоже мимо… Мой новый знакомый – русский. И, по всей видимости, жил приблизительно в то же время, что и я. Или все же раньше?

Мужчина повернулся в профиль, солнце блеснуло на гладких, ровных волосах. На мгновение показалось, что он в зеркальном шлеме. И тогда ко мне пришло озарение. Хотя я никогда не встречался с ним, да и черно-белые фотографии, которыми иллюстрировались его биографии, были весьма среднего качества, хотя в жизни он вряд ли хоть когда-нибудь надевал стальной шлем, скорее уж офицерскую фуражку, – я понял, кто рядом со мной.

Вспомнились его строчки:

Я поспешно отвернулся и сделал несколько шагов прочь, чтобы не выдать своего волнения. Потом собрался с силами и спросил у Галахада:

– Неужели?

– Да, – ответил тот спокойно, даже ласково. – Он. Рад, что твоя реакция оказалась именно такой. Сейчас я еще раз убедился, что приоритеты выбраны правильно, расчеты верны, что мы делаем нужное дело и так, как надо.

– А прежде у вас имелись сомнения? – Я не удержался от сарказма, пытаясь спрятать за ним смущение.

– Высокоинтеллектуальным сущностям свойственны сомнения. Продукт свободы выбора, – объявил Галахад.

И я уже не знал, как относиться к его словам. Кто такой Галахад – мудрец, позер, философ или просто железный человек, рассудочная, холодная личность? Да и сам я хорош. Расчувствовался, смутился, проявил слабость и сентиментальность.

Да, Гумилев, который стоит сейчас в десяти шагах от меня, – великий поэт, но отчего именно его судьба так важна для меня? Почему его появление так меня растрогало? Может быть, потому, что в его воскрешении проявилась высшая справедливость? Он, как никто, был достоин жить, а погиб молодым, не реализовав все грани своего таланта… Похоже, именно на это намекал Галахад, когда разглагольствовал о правильно выбранных приоритетах.

Если говорить о преждевременных смертях и поэтах – немало случаев было в России. Кто умер сам? Безвременно скончались Пушкин и Лермонтов, Маяковский и Блок. Но появись здесь, на окраине северного русского городка, солнце русской поэзии, Александр Сергеевич, я бы наверняка испытал благоговение, но не такое острое счастье и чувство восстановленной справедливости. Наверное, потому, что смерти Пушкина и Лермонтова были трагическими случайностями. Они могли убить противников на дуэли, но были убиты сами. А Гумилева безжалостно уничтожила система. Уничтожила и хотела вытравить всю память о нем…

Отключив коммуникатор, я вернулся к палатке:

– Извините, Николай Степанович. Я не узнал вас. Рад видеть. Несказанно рад.

Гумилев едва заметно поднял бровь:

– Взаимно, Даниил.

– Извините, если я буду сбивчив или растерян… Вы сказали, что у вас ко мне дело. Но какое? Я знаю о вас очень много, а вы наверняка даже не слышали обо мне.

Николай Степанович рассмеялся:

– Много знаете? Вот что значит публиковать свои дневники… Но и вы грешили тем же, и, наверное, в гораздо большей степени. Я читал о вас достаточно, Даниил.

– Читали обо мне? – опешил я. – Зачем?

Да кто я такой, что обо мне читал сам Гумилев? Чем заслужил?

– Потому что знал – нам предстоит встретиться, – заявил поэт. – И обсудить весьма важные вопросы. Но вы позволите приступить к разговору позже? Сейчас я бы хотел просто пообщаться. Узнать о вас и о ваших планах больше.

– Мог ли я мечтать об этом? Я имею в виду, пообщаться с вами? Конечно! Как вам будет угодно.

– Вот и отлично. Останемся здесь? – спросил Николай Степанович.

– Как вам будет угодно.

– Фридрих Вильгельм может помешать.

– Вы знакомы? Кажется, в свое время вы увлекались его идеями?

Гумилев поморщился:

– Было время. Да. Ницше – легендарная личность. Но сейчас, увы, неконструктивно настроенная.

– Точно.

– Вы не находите, что нашим потомкам или тем искусственным личностям, что участвовали в нашем воскрешении, забавно слышать такие рассуждения? Мы, осколки прошлого, рассуждаем об адекватности или неадекватности друг друга, хотя до конца не уверены в собственном существовании. Я бы сказал – посмертном бытии. Или вы уверены?