Дабы «уругваец» мог прочувствовать всю прелесть русского языка, дама тут же вызвалась провести с ним первый урок. Кент согласился. Каково же было его изумление, когда из уст благородной ламы посыпался такой шквал отборной русской матерщины, которую тот не слыхал со времен своего пребывания в должности разнорабочего на заводе. Мило улыбаясь, он был вынужден вслед за новоиспеченным педагогом повторять, коверкая на испанский манер, эти до боли знакомые с детства необычайно русские слова, придавая при этом своему лицу бессмысленно-вежливое выражение.

К великому счастью, знатоки русского языка вскоре уехали из Брюсселя, оставив полюбившемуся им способному лингвисту визитку со своим парижским адресом.

Об этом эпизоде разведчик рассказал Отто. Кент не исключал, что это была попытка выявления истинного лица «уругвайца», говорившего по-французски с русским акцентом.

К счастью, на этот раз все обошлось. Тем не менее, наученный собственным опытом, впредь он старался избегать разговоров по-французски с русскими эмигрантами, с которыми время от времени его сталкивала судьба.

Прошло уже несколько месяцев с того памятного дня, когда Кент впервые приехал в Брюссель. Разведчик сумел вписаться в пестрый «интерьер» столичной жизни. Он стал своим среди людей разных слоев общества и это была настоящая победа.

Постепенно разведчик начал сбор полезной информации. Ему удалось установить, что король Бельгии Леопольд III и бельгийское правительство, хотя и заявляли в открытую о своем нейтралитете, тем не менее вели тайные переговоры с представителями Франции и Великобритании. Содержание переговоров было неизвестно, но сам факт их ведения был для Центра новостью любопытной.

И Кент, и Отто понимали, что Бельгия стремится вести эти тайные переговоры, сохранив добрососедские отношения со своим грозным восточным соседом – Германией. Германия все больше и больше беспокоила бельгийцев, будоражила их умы. Как-то раз владелец «Селект скул» долго и взволнованно рассказывал Винсенте о сыне австрийского таможенного чиновника Шикльгрубере, который неожиданно для многих превратился во всесильного властителя Германии Адольфа Гитлера. Он поведал о том, что в 1924 году, сидя в тюрьме за попытку государственного переворота, Гитлер докучал своим сокамерникам бреднями на политические темы. Заключенным хотелось играть в карты, а не выслушивать излияния плохо говорившего по-немецки болтуна. Чтобы отвязаться от него, посоветовали ему записывать свои прожекты на бумаге. Дело закончилось тем, что в 1925 году эти записки были изданы под названием «Моя борьба». Правда, поговаривали, что эту книгу серьезно доработали более образованные единомышленники Гитлера.

Кент уже был знаком с этой книгой: он читал ее несколько месяцев назад в немецком издании. Но он ни на миг не забывал о своем имидже человека, равнодушного к политике. Поэтому он с усердием ученика слушал своего учителя. После этой импровизированной лекции хозяин «Школы для избранных» вдруг вышел в соседнюю комнату и вернулся, держа в руках точно такую, какая уже была у разведчика. Он подарил ее своему студенту, заметив, что ее чтение позволит попрактиковаться в изучении немецкого языка.

Наблюдательный Кент заметил, что летом 1939 года в бельгийской столице стали часто появляться разного возраста, но в чем-то неуловимом схожие между собой иностранцы. Наметанный глаз Кента сразу же признавал в них людей военных. Многие из них дабы не «светиться» в гостиницах, останавливались в пансионате.

Молодой латиноамериканец, давно живший в этом доме, не вызывал ни у кого из них подозрений. Они часто все вместе коротали время за рюмочкой коньяка или бокалом аперитива, перекидывались между собой остротами, а иногда и деловыми фразами. «Уругваец» время от времени тоже вступал в разговор. Особенно он оживлялся, когда речь заходила о его родине. Он долго и красочно рассказывал о милых сердцу местах, удивляя присутствовавших повествованием о нравах и обычаях своего народа. Его речь была веселой и темпераментной. Только тогда, когда он говорил о родителях и друзьях, оставленных в далеком Монтевидео, его глаза становились печальными и глубокими, как вечерние воды залива Ла-Плата.

С одним из приезжих – пожилым полковником французской армии – он сошелся особенно близко. Они часто гуляли по ночному Брюсселю, заглядывая в бесчисленные уютные кафе. Полковник по-отечески советовал Винсенте не задерживаться в Европе в расчете на коммерческие успехи и возможность получения образования. Он объяснял, что Европа скоро будет центром войны, подобной которой человечество еще не знало. Французский офицер профессионально рассуждал об английских пулеметах, английских и германских танках, о французской оборонительной линии Мажино и подобной защитной системе Германии, получившей название Зигфрид. Он искренне сокрушался, что Бельгия не прислушалась к рекомендациям английских и французских экспертов, советовавших ей присоединиться к строительству линии Мажино. Правда, своеобразным продолжением линии Мажино в Бельгии был подготовленный к обороне канал Леопольда. Столь вялые усилия по подготовке оборонительных сооружений были демонстрацией бельгийской стороной своих мирных намерений по отношению к гитлеровскому государству.

Систематизировав все услышанное, Кент подробно доложил полученные сведения своему резиденту.

Вскоре французский полковник познакомил Кента с датским офицером. Втроем они нередко бывали в ночных клубах, беседовали о жизни, о насущных делах. Офицеры часто говорили о политике, но «уругваец» в эти разговоры не вмешивался, потому что ему было «не интересно». Датчанин рассказывал о настроениях, царивших в окружении его короля. Он считал, что с началом войны его страна будет сразу же оккупирована. С этим фактом, по его словам, руководство Дании уже смирилось. Вопрос был лишь в том, кто быстрее оккупирует страну – германские или английские войска.