Тепло. Пахнет речным туманом, который успел оторваться от воды и путается теперь в вершинах прибрежных деревьев, в верхушках черного елового леса на том берегу.

Пахнет мятой-травой. Наверно, вытирая руки пучком травы, размял стебель мяты, и вот теперь разливается в неподвижном воздухе ее крепкое, с холодком, благоухание.

Прислушаешься -- птицы поют, приглядишься -- сонные капли росы на траве и цветах. Благодать. К тому же сейчас, может быть, в следующую секунду, дрогнет как в зеркало впаянный поплавок и, морщиня зеркало и разрезая его, уверенно пойдет вкось под широкий глянцевитый лист кувшинки.

– - Саша, у тебя как, берет?

– - Хорошо берет.

– - И красота какая. И тишина. И запахи. И тепло.

– - Да, благодать... Но это все же не то. Вот погоди, придет ноябрь, начнется стужа, перволедок...

– - Не раздражай, не береди душу, словно не дождешься, когда придет ноябрь.

– - А помнишь, как мы один раз выехали в тридцати семиградусный мороз? Мотыль примерзает к пальцам, пальцы к мормышке, лунку каждую минуту затягивает льдом.

– - Фанатики. Я тогда сбежал с половины дня. С Варварой Ивановной варил уху.

– - Красота.

– - А помнишь, как один раз ехали на твоем "Москвиче" по тонкому льду и открыли дверцы, чтобы, если рухнем, повиснуть на дверцах?

– - Фанатики. Жаль мне "Москвичам-то, наверно, новый хозяин перекрасил его, и номер другой. Может, и встретишь на улице, не узнаешь.

– - А помнишь, как у Аркадия на мормышку щука взяла?

– - Не береди.

Солнце поднялось выше. Оно начинает пригревать. Оно просвечивает тихую речную воду.

– - Эх, брат, словно не дождешься, когда придет ноябрь, и стужа, и первый лед. Да мороз бы покрепче, да махнуть бы на Григоровы острова!

1963