— Теперь моя очередь напомнить вам, что вы мне ответили тогда, — любезно сказал Гуинетт: — Мы носим опасности в себе самих. И, как мне кажется, мы поступаем несправедливо относительно миссис Ли, если предполагаем в ней столь слабую душу...

— Господин пастор... — сказал, теряя терпение, иезуит.

Но он сдержал себя. Ему удалось даже улыбнуться.

— Как я жалею о нашей напрасной ссоре! Не лучше ли рассмотреть прямо факты? Видите ли, господин Гуинетт, я обещал, и миссис Ли знает это, охранять ее и помочь ей выехать из Соленого Озера. Вы, с другой стороны, это, правда, — и звук его голоса имел в себе что-то невыразимое, — по состоянию своего здоровья не можете сейчас уехать из города.

— Не правда ли? — порывисто спросила Аннабель.

— Хорошо! Но нет ли способа уладить все это? Пусть миссис Ли уезжает! А вы можете остаться здесь. Ее отъезд вовсе не влечет вашего отъезда. Ее уход, конечно, незаменим, но в конце концов должны же найтись в Соленом озере сиделки, которые могли бы ее заменить, если не в отношении усердия и преданности, то, по крайней мере, в отношении фактического ухода. Мне кажется, например, что Сара Пратт...

Отец д’Экзиль говорил вполне чистосердечно и не заметил исполненного ужаса взгляда, который бросил на него Гуинетт, или, если заметил, не понял причины его.

— Сара Пратт или Бесси Лондон, или всякая другая, — продолжал он, — если допустить, что мужского ухода недостаточно.

— Я никогда не буду помехой покою миссис Ли, — изменившимся голосом сказал Гуинетт.

— Я никогда не сомневался в этом, — ответил отец д’Экзиль.

— Ну, что же, кажется, все затруднения теперь устранены?

Наступило молчание, во время которого иезуит считал, что он выиграл дело.

Тогда послышался отчетливый и дрожащий голос Аннабель, которая говорила:

— Я не уеду из этого дома, пока совершенно не восстановится здоровье мистера Гуинетта.

— Значит, вы будете жить здесь столько времени, сколько ему захочется, — хладнокровно констатировал отец Филипп.

— Господин аббат, — кротко произнес Гуинетт, — вы как будто переступили через все границы.

— Вы на самом деле переступили их, — сказала Аннабель Ли.

Преподобный, очевидно, понял, что наступил момент, когда ему надо сделать решительный ход.

— Вы, конечно, поймете, сударыня, что мое присутствие под вашим кровом отныне несовместимо с присутствием этого господина.

— Я сам того же мнения, — сказал отец д’Экзиль, в эту минуту не сомневавшийся в успехе.

— Миссис Ли должна высказаться, — сказал Гуинетт, знавший, что у него на руках имеются козыри, о которых не знал его противник.

Аннабель, не отвечая, поникла головой.

Отец д’Экзиль побледнел.

— Вы не слышали? — сурово спросил он ее.

Она взглянула на него умоляющими глазами, глазами загнанного животного. Но упорно молчала.

— А! — сказал он, — хорошо, этого достаточно, я понял.

Он повторил:

— Я понял.

Аббат встал.

— Через несколько часов, сударыня, ваше молчаливое желание будет исполнено. Вы будете избавлены от моего присутствия.

И вышел.

С Гуинеттом, когда он остался наедине с молодой женщиной, сделалось дурно. Он покачнулся и едва не упал.

Она бросилась к нему, схватила в свои объятья и помогла ему сесть.

— Какая ужасная сцена, — вся дрожа, говорила она. — Ах, вы не сердитесь на меня, скажите, вы не сердитесь на меня.

— Ангел дорогой, ангел Божий, на вас сердиться!

И он возвел глаза к небу.

Когда больной, лежа в постели, Игнатий велел позвать к себе Франциска-Ксаверия и сказал ему, что он назначил его для проповедования Евангелия в лазоревых городах, восточных жемчужинах Мелинде, Тютикорине и Мелиапоре, иезуит вернулся в свою комнату с душой, исполненной радостью. Он стал приготовляться в дорогу... Мелиапор, Тютикорин, Мелинда, Гоа Альбукерка! Какой-нибудь Клод, какой-нибудь Гуинетт показался бы среди отливающих всеми красками улиц этих таинственных городов человеком в сюртуке и в очках в толпе прекрасных обнаженных баядерок. Но святой Франциск будет там так же на месте, как всюду, так же, как на месте отец д’Экзиль у теплой постели Аннабель Ли.

Совершенно как святой Франциск в своей римской комнате, стал приводить отец Филипп в порядок багаж у себя в комнате. Прежде всего он занялся серым чемоданом, в котором находился разборный алтарь; затем своими личными вещами, жалким бельем, много раз заштопанным; со стены снял он образ Святого Кристофа, патрона путешествующих. Он вложил его между страницами старого экземпляра Духовных Бесед. Долго колебался он в раздумье над дюжиной тонких носовых платков, подарком Аннабель Ли. Он начал с того, что исключил их из своего имущества и выложил на стол.