Шрифт:
Глава пятая
Подруги поссорились.
Аришка предложила не итти в школу, а целый день продежурить на углу Волкова переулка, чтобы непременно увидеть Белоснежку.
Ксенька наотрез отказалась.
— Стану я уроки пропускать!
— Зато Белоснежку увидим.
— Велика радость — издали на нее смотреть. Вот если б знакомство завести!
— А может, и заведем!..
— Вот дура! Станет она с прохоровскими девчонками дружить!
— Сама ты дура! Белоснежка, небось, не докторская дылда. Она добрая, хорошая, как в сказке.
— Ну, и целуйся с ней! А я в школу пойду.
И Ксенька пошла в школу одна.
Скучно, непривычно ей показалось без подруги.
Вечером она сидела дома и дожидалась Аришку. Но та не шла, а первой пойти к ней после ссоры Ксеньке было стыдно, хотя и очень хотелось разузнать про Белоснежку.
„Где ж это Аришка? Чего ж не идет? — думала Ксенька. — Вдруг и впрямь познакомилась с Белоснежкой, и та ее, может, в гости позвала?“
Не вытерпев, Ксенька выскочила в коридор и на цыпочках пробежала мимо Аришкиной двери. За дверью было тихо.
— Нету дома! В самом деле, видно, у Белоснежки.
Но тут Ксенька услышала за дверью голос Анны:
— Аришка, сбегай к Ульке, попроси луковицу.
Ксенька отскочила от дверей и юркнула к себе.
Утром подруги помирились. Еще не было восьми часов, когда Аришка прибежала за Ксенькой; она была уже одета и с сумкой в руках.
— Пошли! — как ни в чем не бывало, сказала Аришка.
По пути в школу она расспрашивала у Ксеньки, как прошли вчера уроки и что задала по арифметике учительница Марья Степановна. Только в классе, усаживаясь за парту, Аришка, не глядя на подругу, призналась:
— А я вчера так и не дождалась… Замерзла, как собака…
8 декабря на Прохоровской фабрике забастовали рабочие. Теперь из школы девочки бежали прямо домой, мимо притихших фабричных корпусов. Стояли ранние зимние сумерки.
— Словно вымерли все, — сказала Аришка.
И правда, узким темный переулок возле фабрики точно вымер. Ни один человек не попался навстречу подругам. Было пусто и тихо, и только в белом доме фабриканта Прохорова, что стоял на горе, были ярко освещены все окна.
— Верно, Ксенька, чудно! Придем домой, а все дома, будто праздник наступил.
— А знаешь, чего вчера отец сказал? Если, говорит, забастовку выдержим, то будет по-нашему. Тогда Прохоров жалованья прибавит. Отец обещался мне к лету башмаки на пуговках купить.
— А ткачихам прибавят?
— Неужто нет? Егор Петрович тоже говорил, что Прохорову один убыток, когда забастовка. Уж сколько-нибудь да прибавит…
— Хорошо бы хоть два целковых накинул. Тогда, может, и мне мамка башмаки на пуговках купит. В одинаковых бы ходили…
Дом, где жили подруги, сверху донизу был заселен семействами рабочих с Трехгорной Прохоровской мануфактуры. Только сейчас, когда ни одни человек не пошел на работу, было заметно, как много народу здесь живет.
В коридорах, на площадках лестниц, но дворе толкались фабричные, курили и обсуждали: сдастся ли Прохоров, или не сдастся?..
Первое время Ксенькин отец. Павел, просыпался по привычке в пять часов утра. Он садился на кровати и курил. В коридоре хлопали двери, — видно, еще кому-то не спалось. Павел вспоминал, что началась стачка, что торопиться некуда, и, докурив, снова ложился спать.
На третий день стачки Настасья сказала мужу:
— Пока свободен, хоть бы дыры в полу забил: крысы одолели. Скоро носы отъедят.
Павел примялся за работу. Он заложит битым стеклом и заколотил крысиные норы, исправил дверную ручку, держащуюся уже месяц на одном гвозде, и починил в комнате у Аришки осевшую дверь, из-под которой дуло.
Во всех углах дома что-то приколачивали, мыли, скребли, морили клопов, точно сейчас впервые прохоровцы увидели, в какой бедности и грязи они живут.
Стуча молотком, Павел вполголоса напевал свою любимую песню:
Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молния блистала…Ксенька и Аришка вертелись у Павла под ногами, подавали ему гвозди и разбивали утюгом бутылки.
Особенно старалась Аришка.
— Дядя Павел, я за пилой сбегаю. Ты доски будешь пилить?
— Буду. Сбегай, Ариша!
— Мы с тобой, дядя Павел, пилить будем.
— Хитрая! А я-то что? — сказала Ксенька полушутя-полусерьезно. — Небось, он мой отец!