Но не просто было одолеть префекта Ореста и мужественную женщину. Гипатию не пугали угрозы. Лесть и заигрывание также были бессильны. Ею восхищались все, даже враги. Обычные люди и умудренные житейским опытом ученые мужи толпой шли в Мусей он, когда с кафедры выступала Гипатия. Она говорила одинаково со всеми. И с многолюдной толпой на улице, и с многочисленными учениками в своем доме. Со всеми кто хотел постичь неизвестное, знать больше, она щедро делилась знаниями.

Высокомерный и надменный Кирилл не мог простить Гипатии ее ума, искренности с простолюдинами, а больше всего его раздражало доверие и уважение к ней магистрата, который церковь хотела прибрать к рукам. За глаза называл Гипатию "духовной дочерью Юлиана Отступника".

— Она слишком искренняя и добросердечная, Гиерокл, — тихо произнес Орест. — Потому и не верит неслыханной подлости, что ширится вокруг.

И тут же, будто сомневаясь в своих словах, вслух спросил, ни к кому не обращаясь:

— А может, и действительно, Гипатия не хочет спасения?..

— Не верю, что Гипатия смирилась с судьбой, — порывисто, но как-то растерянно ответил Гиерокл.

— Ты так считаешь? — словно очнувшись от сна, помедлив, отозвался префект. — Как знать, возможно, Гипатия послушает тебя. Тем более что ты собственными ушами слышал пьяное бахвальство и угрозы этого вшивого Аммония. Да… Епископ Александрийский оказался опаснее, чем я считал. Эти подонки медлить не будут…

Повисла тягучая тишина. Гиерокл не сводил с Ореста обеспокоенного взгляда. Что скажет он, опытный и рассудительный? Сложив руки на груди, префект мерил шагами зал. Вдруг, будто споткнувшись обо что-то, остановился. Не поднимая головы, глухо сказал:

— Настаивай, чтобы Гипатия не поехала утром в Мусейон. Ее, вероятно, будут подстерегать именно там. Пусть возьмет самое ценное и поскорее поспешит к триере, которая будет ждать у причала, там, где лежит базальтовый сфинкс. Она узнает парусник. Мой слуга Августин проведет ее на корабль. Я тоже… буду там.

…Еще вчера Гиерокл зачарованно слушал несравненную Учительницу, мудрую Гипатию, которая стоя за кафедрой Мусейона высказывала перед толпой смелые мысли. Поистине прекрасна была дочь Теона! Но умом она превзошла своего отца. Людская молва и в чужедальних краях только и говорила о ее неземной красоте и непревзойденной мудрости. Несравненная Гипатия… Стройная, смуглокожая, с гордо поднятой головой, она походила на прекрасную статую, вытесанную из цельной мраморной глыбы волшебником Фидием. Большие карие глаза смотрели тепло и приветливо, заглядывали глубоко в душу собеседника, могли расшевелить самое равнодушное сердце.

Гипатия была великолепным оратором. О сложнейших вещах говорила просто, захватывающе, убеждая слушателей в своей правоте.

— Властителям, царям и императорам всегда нужна была религия, которая освящала бы существующий порядок и одновременно тешила бы народ призраком будущего благоденствия, — говорила Гипатия. — Христианство лучше всего подходит ревностным защитникам империи…

Толпе такая смелость мыслей, высказанных вслух, пришлась по душе. Прокатился одобрительный ропот. И тут же, затаив дыхание, люди с утроенным вниманием приготовились ловить следующие слова своей любимицы, малейшее ее движение, каждый жест. А они иногда значили больше, чем сами слова.

— Оглянитесь, и вы увидите, в какой непомерной роскоши живут патриции и негоцианты. И христианство освящает это положение. Освящает это святотатство, — Гипатия пренебрежительно-гневно показала рукой в сторону отдельной группы богачей.

Надменные городские мужи молчали, полные злобы и ненависти. Однако уйти не спешили — чувствовали за собой силу. Так и остались стоять, слушая слова прекрасноликой женщины, чтобы потом обвинить ее во всех смертных грехах.

Тем временем Гипатия продолжала:

— Сейчас в Александрии угасает прошлое величие города науки. Деяниями подлецов или же просто неразумных похоронены прекрасные творения древней Эллады, Египта…

— Плотин, которого ты, Гипатия, иногда цитируешь, утверждал, что беззаконие, творящиеся в мире, не нарушают общей гармонии бытия, — насмешливо отозвался кто-то из группы патрициев. — Более того, они даже необходимы, потому что если есть гимназий, то должны быть победители и побежденные.

Гневом вспыхнуло лицо Гипатии.

— Именно в этом и заключается мистика диалектики Плотина, которую я, кстати, отвергаю: существование единства противоположностей, которое, мол, допускает в мире красоту и гармонию, зло и бесчинства… И вот монахи, эти притворщики и ничтожества, лжецы и лицемеры, проповедуют как раз непротивление злу и насилию, уверяя, что Всевышний самым смиренным приготовил спасение и место в раю. Однако это слова, за которыми кроется коварство владетельных.

Толпа одобрительно загудела…

Гипатия перечитывала письма своего любимого ученика Синезия: "Прикованный к ложу, я диктую это письмо. О, если бы ты получила его, находясь в добром здравии, моя мать, моя сестра, моя наставница, которой я обязан столькими благодеяниями и которая заслужила с моей стороны все почетные титулы!"

Листок был последний, написанный прошлым летом, незадолго до смерти ливийца. Язычница и христианин, они, не боясь осуждения церкви, находили общий язык, обменивались письмами. Беззаветно преданный Синезий, приняв христианство постоянно чувствовал несогласие своих убеждений с верой. Что заставило его принять Христово учение? Синезий не мог не видеть, что между государством и церковью идет острая борьба за политическую власть. Его волновало будущее. Каким оно будет?..