И как-то через несколько месяцев Иннокентий предложил отроку написать на камне своё имя. Изяслав окунул кисточку в киноварь. Его рука дрожала, капли краски падали на камень. Неужели сейчас свершится великое чародейство? Непонятная робость овладела им. Раньше он имел дерзость выводить буквы, но складывать их в слова - это совсем иное...

– Мечом махать легче, отроче?
– Послышалось где-то за спиной.

Изяслав вздрогнул, оглянулся. Увидел высокого тощего монаха, лицо у которого - будто из морёного дуба. Глубокие складки и морщины избороздили его. Из-под лохматых бровей блестели тёмные истовые глаза.

– Благослови, святой отче!
– Бросился ему в ноги Иннокентий.

Монах поднял списателя, обнял.

– Это спаситель души моей, отец Кукша, говорил тебе о нём, - пояснил Иннокентий Изяславу-отроку и снова обратился к монаху: - Надолго ли в Киев к нам, святой отче?

– Нет. Завтра ухожу в земли вятичей, в дебри. Немало ещё душ заблудших там обитает. Да и ты, Иннокентий, долг свой Господу понемногу отдаёшь, молодых грамоте учишь.
– Он кивнул на Изяслава-отрока.
– Кто добро творит, того Бог благословит.

Иннокентий был польщён, но старался не подать виду. Насупился озабоченно:

– Да вот никак не решается он даже имя своё, князем пожалованное, написать...

Монах повернулся к Изяславу.

– Не бойся, отроче, дело то богоугодное, благословляю. Божьей волей свет стоит, наукой люди живут, - торжественно молвил Кукша и тем словно подтолкнул отрока.

Дрожа всем телом, прикусив губу от чрезмерного старания, отрок сотворил чудо. На камне горело его имя. Отрок онемел от восторга. Пройдут годы, а его имя останется здесь. Новые незнакомые люди назовут его. У Изяслава было такое чувство, словно бы вот сейчас он сотворил самого себя и оставил в мире навечно.

По бездорожью с узловатым посохом в руках, подпоясанный верёвкой, брёл посол игумена Феодосия монах Печерской обители Кукша [39] . Он пробирался тайными лесными тропками, взбирался на холмы, размеренно шагал по лугам, время от времени затягивая громким басовитым голосом псалмы.

Кукша имел от роду пятьдесят один год, был высок, жилист. Суровость и воздержание наложили отпечаток на правильные черты его лица, огонь веры сверкал в чёрных исступлённых глазах. Игумен Феодосий знал, кого послать в загадочную и страшную землю вятичей насаждать Христову веру. Кукша считался в монастыре наибольшим праведником. Он и в скитаниях не снимал вериг. Но иногда и этого оказывалось недостаточно, чтобы заглушить могучий голос плоти. Тогда Кукша шёл к игумену, жаловался: "Бесы одолевают". Игумен зачинал душеспасительные беседы, налагал епитимью [40]– тяжкую работу и строгий пост: в сутки чашку воды и две ложки овсяной похлёбки. Ни разу не уступил Кукша голосу плоти. Ни для радости, ни перед страхом смерти.

Черноризец перебрался через ров, где когда-то протекал ручей. Кажется, нет конца и края дремучим лесам, под ногами сплелись травы и цветы, а над головой - ветки деревьев. Огромна земля вятичей. Огромна и непокорна. Строптивы и вспыльчивы здешние язычники, чуть что - и дубина поднимается над головой незваного пришельца.

Много раз угрожала Кукше смерть, но такая была сила убеждённости в этом человеке, такая уверенность в святости своего дела, что невольно нечестивые начинали прислушиваться к его словам. А что это были за слова? Огненные, призывные, мягкие и звенящие, как металл, чарующие и мелодичные. Этими словами, словно благовониями простые глиняные кувшины, игумен Феодосий наполнял души странствующих монахов, чтобы они изливали благодать на заблудших братьев.

Есть у Кукши чем порадовать игумена. Два больших селения перешли в христианскую веру, потопили в Оке погрудное изображение идола без усов и бороды. Тридцать и семь нечестивых бортников [41] монах наставил на истинный путь. Может быть, из их числа выйдут такие, как монах-списатель Иннокентий, ревнитель веры, помощник самого иерея Никона.

Но не только сладостные мысли копошились в мозгу благочестивого черноризца. Вставали перед ним и иные видения - избиение язычников. Он указывал путь княжьим дружинам, и они силой насаждали Христово учение, а заодно и облагали язычников данью. Кукша бестрепетно благословлял мечи воинов, изгонявшие скверну и тем самым спасавшие души грешников. Ибо важнее всего душа. Кукша был уверен в своей правоте, и его не смущали ни муки, ни кровь. И родной матери он не пожалел бы ради прославления Господа. Но иногда во сне к нему подкатывался выбитый из орбиты глаз язычника и пристально с укоризной глядел на него. А то вставал перед ним кудесник, отысканный Кукшей в потаённой роще и выданный воинам. Черноризец видел опять, как волхв разрывает одежду и распарывает длинными ногтями собственный живот.

Бывало ещё, что к монаху приходили по ночам бесы и начинали искушать наслаждениями. То превращались они в прекрасных языческих дев, то в чудовищных сов с человеческими руками вместо крыльев. И тело Кукши, хоть и приученное строгими постами и веригами к молчанию, загоралось несносным сладостным зудом. Тогда заводил черноризец молитвы и читал их все подряд, пока бесы не отходили. И ни разу ничто не могло его заставить отступить от пути праведника.

А теперь Кукша пробирался всё дальше и дальше в леса. Где-то тут находилось требище Житней Бабы [42] . Влияние здешних кудесников было так велико, что ни один смерд из поселений, окружавших требище, не пришёл к Кукше на поклон. Что ж, монах смиренен, он сам идёт к нечестивым, ведь его душа болит за них. Черноризец знал: если заметят его кудесники вблизи своих сборищ идольских, своих капищ, кумирен [43] , предадут лютой казни, но смерть и муки не страшили его. Судьба монаха в деснице Божьей, и если Господу угодно, Кукша с радостью отдаст свою жизнь за святое дело.