Пальцы дрогнули. Бумага медленно, словно осенний лист, покружилась по комнате и легла на грязный пол подписью вниз.

– Что ж вы так неаккуратно с ней, товарищ комбриг, – прокряхтел начальник, подбирая бумагу. – В ней теперь вся ваша судьба напечатана, а вы бросаетесь.

Увозили Шимкевича из лагпункта на следующий день. Он надеялся, что приказ из Москвы касается еще кого-то из лагерников, но нет, освобождали только его. Обнимались с товарищами по несчастью у полуторки. Конвоиры не торопили, а старший по машине, румяный сержант ГБ, держал себя вежливо:

– Вы где предпочитаете ехать, товарищ комбриг, в кабине или кузове? Предупреждаю, в кабине душно, а в кузове трясет сильно.

– Ничего. – Шимкевич взялся руками за борт, перекинул тело в кузов. – Прокачусь с ветерком.

Скорбно завывая усталым мотором, полуторка выползла на разбитую лесную просеку. В последний раз мелькнула река, на берегах которой прошло полторы тысячи дней и ночей… Владимир Игнатьевич приподнялся в кузове, поднял прощально руку. Рядом напрягся конвоир с карабином, видно, еще не привык, что не стережет теперь арестанта, а охраняет его.

До ближайшей железнодорожной ветки ехали сутки. Пассажирский вагон был прицеплен к лагерному составу. Румяный сержант, как выяснилось, сопровождал Шимкевича и дальше, в Москву. Заняли с ним вместе отдельное купе, Владимир Игнатьевич спросил осторожно:

– Вы что же, охраняете меня или как?

НКВДшник ответил вежливо, быстро:

– Никак нет, товарищ комбриг. Сопровождаю к месту назначения согласно приказу.

– То есть не конвоируете? – уточнил Шимкевич.

Сержант засмеялся:

– Так с вас же снята судимость, товарищ комбриг. Зачем же вас конвоировать?

Кроме Шимкевича, в вагоне ехали еще восемь таких же, как он, внезапно освобожденных командиров – один полковник, один бригвоенинженер и один бригвоенврач, остальные комбриги и комдивы. Сначала, по старой лагерной привычке, настороженно встречались друг с другом глазами, прощупывали, но потом натянутость миновала, стали знакомиться. Никого из БВО среди них не оказалось, все перед арестом служили кто где – Одесса, Куйбышев, Сталинабад, Дальний Восток…

О начавшейся войне никто ничего толком не знал. Единственный номер местной «Сталинской правды» за 23 июня, Бог весть как оказавшийся в поезде, зачитывали до дыр. В передовице говорилось о бомбежке Житомира, Киева, Севастополя, Каунаса, о мобилизации военнообязанных, родившихся с 1905 по 1918 год. «Наше дело правое. Наше дело победит!» – заканчивалась статья.

– Может быть, мы и доехать-то не успеем, – с горечью сказал высокий худой комдив. – Наши уже небось в Кенигсберге, а то и под Берлином.

«Действительно, – встревоженно подумал Владимир Игнатьевич, – успеть к шапочному разбору не хотелось бы». И тут же грустно усмехнулся: да полно, помнит ли он теперь, после четырех лет лагеря, каково это – командовать людьми?..

Прямо с Казанского вокзала группу освобожденных командиров повезли на Лубянку, в здание НКВД. Там в течение десяти минут всем вручили документы, подтверждающие снятие судимости, вернули ордена. Владимир Игнатьевич обратился к сидевшему за стойкой младшему лейтенанту ГБ с вопросом о судьбе жены и сына. Но тот только удивленно чиркнул взглядом по лицу Шимкевича:

– Ничего не могу вам сказать, товарищ комбриг. Не в моей компетенции.

На душе мгновенно стало холодно и пусто. Шимкевич уже повернулся, чтобы уходить, когда НКВДшник окликнул его:

– Товарищ комбриг! Между прочим, следователь Латышев, который применял к вам незаконные методы следствия, осужден и расстрелян еще два года назад.

– Понятно, – только и сказал Владимир Игнатьевич.

Он молча спустился во внутренний двор Лубянки, молча сел в новенький зеленый автобус со шторками на окнах. Значит, указ об освобождении коснулся только его, на судьбах Вари и Витьки – если они живы – он не отразится никак.

Москва мелькнула за стеклом – пыльная, жаркая и вовсе непохожая на военную. Ехали куда-то вниз, через площадь Свердлова, мимо Манежа и университета, повернули к Арбату. Тут уж сомнений ни у кого не осталось – везут в Наркомат обороны.

Странное чувство охватило Владимира Игнатьевича, когда он снова, после долгого перерыва, облачился в военную форму. Все, что было до этого, внезапно почему-то показалось долгим мучительным сном, а теперь – теперь он опять становился самим собой, словно домой вернулся. Поправил на новенькой гимнастерке только что привинченные ордена Красного Знамени и Красной Звезды. Строгий, подтянутый командир вошел в комнату, где переодевались освобожденные, окинул всех взглядом: