И как же ему было стыдно, когда в один прекрасный день – уже неделя прошла, как он валялся в чистенькой палате лазарета Всероссийского Земского союза, смотревшей окнами на собор Святого Николая, – в дверях появилась его любимая, облаченная в строгое платье сестры милосердия. Стыдно и сладко, до боли, когда она бросилась к нему, в слезах начала целовать огрубевшее лицо, руки.

– Родной мой… я попросила перевод из Минска сюда… – Все это в перерывах между поцелуями. – Ждала… что с ногой, что, что?..

Владимир, чувствуя, как защипало в горле, смущенно начал поднимать невесту с колен. «Варя, Варенька», – бормотал он, а мысли в голове были злые и короткие: вот осел, ах ты, какой осел! И как можно было о ней так думать!

– Желаю всем нам таких невест, господа, – со вздохом подвел итог наблюдавший сцену однорукий уланский корнет Петерс и невесело подмигнул прочим обитателям палаты.

Ах, как же прекрасно было выздоравливать под ее присмотром!.. Три месяца промчались как один день. Варенька стала всеобщей любимицей, за ней даже начал ухаживать тот самый однорукий Петерс, и Шимкевич с добродушной улыбкой следил за тем, как снисходительно принимает Варя комплименты героического улана.

В конце августа Варю отозвали в Минск, в тот госпиталь, где она служила до Полоцка. Причиной был Свентянский прорыв – германская кавалерия неожиданно для всех проникла в тыл русской армии. Прорыв этот скоро ликвидировали, но панику немцы навели тем не менее немалую. Из Минска спешно начали вывозить на восток госпитали, вот Вареньку и выдернули под эту марку. Получилась порядочная неразбериха, потому что ее госпиталь ехал, как нарочно, именно через Полоцк, а Шимкевич как раз выписался и получил направление к минскому уездному воинскому начальнику… «Но это ведь только в чувственных романах героев ведет навстречу друг другу, – грустно улыбнулся поручик, пропуская на пыльной привокзальной площади очередной норовящий сбить его с ног автомобиль. – А жизнь – она наоборот, разбрасывает. И только потом, пропустив героев через все положенные испытания, соединяет вновь».

Владимир с оглядкой прохромал через площадь и вовремя подгадал к вагончику конки – он как раз выползал на залитую солнцем Захарьевскую улицу. Кучер придержал лошадей, а усатый рабочий подвинулся, давая раненому место на лавке, так что до воинского начальника Шимкевич добрался с комфортом. И стоило только войти в двери присутствия, как Владимира кто-то похлопал сзади по погону.

– Ку-ку!

Ну конечно же, Долинский! Невзрачная полевая форма шла ему не меньше шикарной довоенной, а на эфесе шашки друга Владимир не без некоторой зависти заметил черно-желтую ленточку и надпись «За храбрость». Значит, Павел успел отличиться и заслужить Георгиевское оружие. Обнялись.

– Ты откуда? – не скрывая удивления, поинтересовался Шимкевич.

– Оттуда, – подмигнул Долинский на дверь кабинета воинского начальника. – От нашего же полка рожки да ножки остались. Так что позвольте представиться – командующий полком поручик Долинский!

Павел говорил в своем обычном полуерническом-полусерьезном тоне, но сейчас Владимир почувствовал, что он не шутит. Взглянул в глаза Долинского – они были потухшими, полумертвыми, хотя силились блестеть весело.

– Как… командующий?

– Очень просто. Я – единственный офицер. И сорок шесть нижних чинов… Полк расформировывать хотели, но, когда я принес наше знамя, – голос Долинского дрогнул, – размякли. Так что – айда на доукомплектование! Новых офицеров послезавтра пришлют.

Владимир все еще не верил своим ушам. Что же должно было произойти, чтобы в полку остался единственный офицер?

– Прикрывали отход, – коротко пояснил в ответ на незаданный вопрос Павел и неожиданно тихо попросил: – Не надо об этом. Было тяжко…

– Тебе за спасение знамени что-то дадут? – зачем-то поинтересовался Шимкевич.

Павел равнодушно пожал плечами.

– Обещали Георгия.

Шимкевич попросил однополчанина дождаться его в приемной. Как он и предполагал, визит к воинскому начальнику оказался коротким – его направили в тот же «полк», которым командовал Долинский.

– Вот и подчиненный появился! – сразу повеселел Павел. Все-таки чувство юмора не изменяло ему даже в самых трудных ситуациях.

Поручики вышли из здания присутствия на улицу. Пока шли мимо бюста Александра II в центре Соборной площади и гостиницы «Европа», Шимкевич рассказал свою госпитальную сагу. А еще через десять минут оба начали оглядываться в поисках заведения, где можно было бы освежить душу чем-нибудь прохладным.

– И кто это придумал сухой закон во время войны? – задал риторический вопрос Владимир. – Эх, сейчас бы дюжину холодненького «Калинкинского»…

– Помнится, ты у меня спрашивал когда-то, кто запрещает офицерам жениться до двадцати трех лет, – засмеялся Долинский. – Наверное, это тот же самый зловредный деятель.

Свернув с шумной Захарьевской налево, а потом еще раз направо, на Юрьевскую, друзья оказались возле модного заведения под названием «Аквариум», помещавшегося в доме Сагаловича. Заняли столик возле окна. За соседними столиками о чем-то болтали средних лет бородатые господа, облаченные в полувоенную форму с большими замысловатыми вензелями ВЗС на чиновничьих погонах.