– Красива земля наша, слава богам! – прогудел Славомир. – А Непра широкая как разлилась, будто не по воде, а по небу плывём, и такая тишь вокруг, благодать!..

– А может, вон в том лесу печенеги на нас злое замышляют? – по обыкновению, возразил Кандыба, любивший противоречить приятелю.

– Тут они нам не супротивники. Кочевники в степях сильны и быстры, а большой воды боятся. И таких прочных лодий, кроме как у нас, варягов и греков, больше ни у кого не имеется, – степенно толковал Славомир, приглаживая растрёпанные ветром светлые вихры.

– А на порогах? – не унимался Кандыба. – Там они могут нас перенять?

– На порогах не зевай, там и без ворога погибнуть – что рог осушить, чуть оплошал кормщик – и вдребезги! Правда, сейчас поспокойнее будет, не то что ранней весной, когда река разливается и скалы уходят под воду.

Оба помолчали под монотонное шлёпанье воды под бортами.

– Славомир, а ты в Византии бывал уже? – опять спросил Кандыба.

– Бывал. С князем Игорем в воинском походе.

– И Царьград видел? Красота, рекут, неописуемая? Славомир пожал могучими плечами:

– Как тебе сказать… Богатый град, это верно, однако чудной. Другое там всё, чужое. Да что рассказывать, сам увидишь!

Снизу поднялся Фарлаф.

– Идите отдыхать, ночью стражу нести будете, Истр и Свен сменят вас.

Охоронцы спустились вниз и, растянувшись на тюках с пушниной, тут же уснули.

Вскоре по обоим берегам Непры леса всё больше стали чередоваться со степями, а пологие берега превращались в крутые и каменистые, особенно правый. Это значило, что скоро начнутся пороги.

Вот по правую руку показался Рябиновый остров, прозванный так за произрастающее на нём большое число рябиновых деревьев, особенно красивых в пору Великих Овсеней, когда созревают тяжёлые красно-оранжевые гроздья. Но чаще его называли Богомольский. Потому как он был последним большим островом в преддверии порогов, и всякий караван останавливался здесь произвести починку и помолиться богам перед тяжким испытанием. Славянские кумиры соседствовали здесь с небольшой христианской храминой, поставленной ещё во времена князя Аскольда, который крестился в Царьграде с варягами, а затем принялся насильно крестить Русь. А варяги-язычники предпочитали славянского Перуна, называя его Перкуном, и щедро кропили его кровью закланных в жертву коней, быков, а в особых случаях, когда ярилась непогода либо ожидалась схватка с кочевниками на порогах, воинскому богу приносилась человеческая жертва из числа пленных или рабов.

Ольгино посольство тоже причалило к острову. Лодейщики не мешкая принялись ещё раз проверять суда перед опасными порогами, ощупывая руками и оглядывая цепким оком каждую снасть. Княгиня со всей свитой, духовником, крещёными варягами, а также несколькими купцами-христианами направилась помолиться в крохотную церквушку. У врат в смиренных позах её встретили черноризцы, что обитали тут же в вырытых землянках-норах и существовали благодаря подношениям христиан-путешественников. Другая часть посольства и воинов, а также лодейные люди, которых христиане презрительно именовали язычниками, пошли к древнему капищу Перуна, чей строгий лик внимательно взирал на пришедших. Большая плоская гранитная глыба перед кумиром с останками предыдущих жертв, кабаньи, бычьи и бараньи черепа – всё вместе дышало суровостью и силой. После приветствия богу Перуну и прославления его древний камень окропила кровь младого агнца, что принёс в жертву могучему богу старший лодейщик. За ним возложили пожертвования воины и посольский люд: несколько добытых в последней стычке с кочевниками топоров, кинжалов и вражьих шеломов с лисьей опушкой легли к подножию кумира, рядом с воткнутым в сыру землю оружием от прежних жертвоприношений. Некоторое время молча стояли славяне, вслушиваясь в шум ветра и волн, в шелест травы на холме, стараясь услышать ответ могучего бога на их просьбу помочь в трудной и опасной дороге. Когда вернулись к лодиям, христиан ещё не было.

– Видать, длинную песнь затянул отец Григорий, – беззлобно хохотнул просмолённый кормщик княжеской лодии, – мы уж и снасти проверили, и жертву Перуну принесли, а они всё в церквушке душной сидят. – С этими словами кормщик зачерпнул в дублёные кормилом ладони непровской воды и с наслаждением омыл в чистых прохладных струях свой бронзовый от загара лик. – Благодать ведь, братья! Непра наша пречистая, Стрибог свежий, что ветрила нам наполняет, Хорс златокудрый, дух вольный, благодать! – Кормщик воздел крепкие руки и с наслаждением потянулся к светилу и ветру всем своим сухощавым мускулистым телом. В это время на тропинке показались возвращающиеся христиане. Лики их были опущены долу, в слегка затуманенных очах – смирение и отрешённость.

Остановка была недолгой, рабов даже не высаживали на берег, – воздали почтение богам и вновь заняли места в лодиях. Караван двинулся дальше.

Минули Становой остров, на котором действительно можно разместить любой стан – военный или купеческий, – поскольку остров сей имеет две версты в ширину и более четырёх вёрст в длину. Одно неудобство, что он, в отличие от Рябинового, весной скрывается под водою. Даже сейчас деревья и кусты торчали там и сям в воде, обозначая полузатопленные границы острова. Здесь же в Непру вдавалась Серебряная коса, покрытая удивительно-белым чистым песком, серебрящимся на солнце.

По левую руку, напротив Станового острова и Серебряной косы, вливалась в Непру река Самарь – тихая и спокойная, обильная всяческой рыбой. Среди прибрежной зелени можно было разглядеть неказистые шалаши рыбаков, которые ловили здесь рыбу, засаливали, вялили, сушили, а потом отправляли на Торжища.

А впереди уже возносились из воды острые гранитные скалы.

На княжеской лодии более опытный кормщик вновь сменил молодого. Жилистый и чёрный от загара, будто сам свит'oй из просмолённой пеньки, босой и обнажённый до пояса, он уверенным шагом прошёл сначала на нос. Некоторое время всматривался в воду, словно видел там нечто недоступное обычному человеческому зрению. Затем, выпрямившись, воздел перед собой руки и обратился с молитвой к богам, прося Сварога, Перуна, Стрибога и Пращуров дать силу и верный глаз в борьбе с предстоящей стихией. По его знаку двое лодейных людей принесли клетку, из которой кормщик извлёк чёрного петуха. Прошептав что-то про себя, он ловким движением свернул птице голову и бросил за борт со словами: