Но вернуть себе здоровье и силу духа оказалось не так просто. Она отправилась в ту самую деревню Тебтюнис, в усадьбу, подаренную ей отцом, и привезла туда сына. Она упорно приседала и распрямлялась по многу раз, бегала по саду, танцевала быстрые танцы, которым обучалась в детстве. И она вернула себе резкость и быстроту движений! Она вновь сделалась упруго сильной, быстрой, легконогой...

Она дала сыну домашнее имя Антос — «цветок» и часто звала его Антулёс — «цветочек». Хармиана, уже вступившая на путь движения к старости, сделалась чрезвычайно привязана к ребёнку, но Маргарита, естественно, нисколько не ревновала. Выбежав ранним утром в сад, наслаждаясь своим выздоровлением и возрождённой быстротой движений, босиком, чтобы ощутить ступнями землю и влажную от росы траву, она видела сидящую в деревянном резном кресле под пальмами Хармиану с младенцем на руках. Её воспитательница уже начала полнеть и с видом довольства удерживала на толстых коленях обеими руками малыша, завёрнутого поверх тонких пелёнок в зелёное шёлковое одеяльце. Большие, тоже босые стопы Хармианы виднелись из-под платья, крепко, плотно опирались о землю. Округлое лицо с наметившимся уже удвоением подбородка улыбалось горделиво, глаза глядели гордые, чёрные, чуть выпуклые... Маргарита подбегала к ней, живо склонялась к малышу, нежно-нежно прикасалась губами к нежнейшей щёчке... Мальчик был настоящий Лагид — прелестное личико греческого ребёнка, большие живые глазки, нежная смуглость кожи... Ему скоро должен был исполниться год. Клеопатра почти не выезжала из усадьбы, занималась исключительно собою, восстановлением своего здоровья, и маленьким сыном. Она играла с ним, учила его говорить, пела ему греческие и египетские песенки, танцевала перед ним, сидящим на высоком детском стульчике, вызывая его детский звонкий смех... В ответ на извивы её рук он тянулся к ней своими маленькими руками, она прерывала танец, бросалась к ребёнку, схватывала его на руки, покрывала его личико и тельце поцелуями, кружилась, держа его, прерывисто, радостно смеющегося, на вытянутых руках... Всё в нём умиляло её. Она любовалась его крохотным фаллом и, вытянув губы, целовала чмокающе... Она весело нюхала его густые, разных оттенков коричневого, немного зернистые испражнения, и сама обмывала его в тазу под струёй чистой воды из кувшина, который держала та же Хармиана, а царица ласково пошлёпывала ребёнка по круглым нежным и плотным ягодичкам... Она подражала его нежному звонкому лепету певучему, ползала перед ним на четвереньках, звала «нежным болтунишкой»... Максим Александриу, в распоряжение которого она фактически предоставила управление столицей и страной, прислал в усадьбу письмо, прося принять его. Он прибыл в открытой колеснице-повозке, в сопровождении небольшой — человек десять — свиты слуг, одетых в чёрно-жёлтые одежды. Он сам правил быстрыми хорошими лошадьми, ноги его были обуты в крепиды из цветной кожи, гиматий был яркий, синего цвета. Он очень возмужал, но смотрел на неё по-прежнему с этой странноватой смесью насмешливости и доброжелательства во взгляде щурящихся черно глаз. В обычной своей манере, с этим подразумеваемым пожатием плечей, несколько вяловато и с лёгкой насмешливостью в голосе, он сказал ей, что хорошо бы, то есть следовало бы, то есть это необходимо — показать её сына александрийцам. Он говорил, немного растягивая слова, что было бы хорошо, если бы она... говорил, как нечто необязательное... Хорошо, если бы она показалась в Александрии... так... неофициально... И она показалась в Александрии, в открытых носилках, на площадях, на главных улицах... Это продлилось целый час... Она была в зелёном платье с длинными рукавами и с браслетами поверх рукавов. Голова покрыта шёлковым бахромчатым покрывалом-шарфом, так, чтобы уши оставались открытыми. Маленький сын сидел или стоял на её коленях, упираясь мягкими красными сапожками, одетый в платьице ниже колен, из-под круглой вязаной шапочки смотрело весёлое личико, он размахивал пёстрой деревянной птичкой, накреплённой на выкрашенную в зелёный цвет палочку... Люди приветствовали царицу и наследника... Потом она тихо покачивала на руках уснувшего мальчика; ей казалось, что всё в её жизни хорошо и просто... Сын всё рос и рос. Его лепет звонкий постепенно преобразовался в слова и даже в незавершённые ещё фразы. Он говорил громко и напористо, звонко раскатывал детское «р-р-р!». Она смеялась и смеялась. Подносила кошку Баси к мозаическому забавному изображению собаки на стене в маленьком зале его покоев. Кошка мяукала, протягивала лапку сердито. Маленький мальчик заливался хохотом... А потом он уже бегал, переваливаясь, топоча ножками, тащил за собой игрушечную двухколёсную повозочку на тонкой верёвке... Она присаживалась на корточки, гречанка, в опоясанном под грудью хитоне, чёрные волосы забраны к темени тяжёлым узлом, протягивала руки, он подбегал, прижимала к его щёчкам ладошки...

Покамест длился этот ужас родов и потом, когда она лежала слабая, окровавленная, она твёрдо, всем своим существом знала, что больше никогда не будет рожать! Но теперь она сделалась вновь здорова и весела, и переполнена упругой жизнью, и бегала с маленьким сыном наперегонки... Она поймала его за животик, прижала к груди, он махал ножками... Она подумала, что хотела бы ещё родить!..

Более всего ей нравилось убегать от него в саду, бросая оземь тугой шерстяной мячик... Он весело бежал к ней. Она была весёлой и сильной. Её сын был Птолемей Лагид, отрасль династии, Птолемей, сын, внук и правнук Птолемеев! Облик его отца изредка смутно мелькал в её памяти, не вызывая ни чувства любви, разумеется, ни чувства неприязни или ненависти... Она обожала своего маленького сына Антоса безоглядно...

Почему она передала Максиму фактическую власть над страной и столицей? Прежде всего, потому, что он изъявил полнейшую готовность взять на себя тяжёлый и даже и неприятный труд правления. Теперь, после стольких веков, трудно понять, насколько ему было ясно, что это ещё и неблагодарный труд. Разумеется, легионы, оставленные Цезарем, постепенно могли и ассимилироваться в Александрии, но покамест они не забывали о том, что царская казна обязана выплачивать на их содержание определённые суммы. Кроме того, вопрос о пресловутом долге Птолемея Авлета Риму оставался совершенно открытым. В своей личной переписке с царицей Клеопатрой Цезарь не затрагивал этот вопрос, но вопрос этот был затронут в официальном послании сената правительнице Египта, которое Клеопатра передала, не читая, Максиму. Сенат предлагал выплачивать огромную сумму, разделив её на равные доли, в течение трёх лет. Для Египта согласие на подобное предложение означало автоматически увеличение налогообложения. В сущности, следовало вести переговоры посредством обмена письмами и всячески тянуть время и увиливать от прямого ответа... Впрочем, было вполне понятно, что рано или поздно, то есть всё-таки поздно, придётся начать платить! Что до Максима, то его даже и развлекала эта игра в проволочки и увёртки. Максим периодически докладывал обо всём царице, но она отвечала, что он должен заниматься всем этим сам! Ему снова приходилось искусно рассчитывать, для того чтобы информировать её и в то же время не выглядеть досадником и занудой... В сущности, она спокойно могла бы взять всё это в свои руки, интеллекта и знаний у неё было довольно! Однако она просто-напросто не хотела заниматься государственными делами, проявляя своенравие, проводя все дни с маленьким сыном. И дело было не только в её материнстве. Нет, она, казалось, нарочно, даже демонстративно ушла от государственных дел, она как будто бросала вызов... Но кому? Максиму было совершенно ясно, что не ему. Она и вовсе не полагала, чтобы он мог быть хоть в чём-то равен ей; он для неё являлся живым орудием, едва ли не рабом!.. Кому же она бросала вызов? Риму? Цезарю? Или таящемуся в её душе этому желанию жить регулярной жизнью, без эксцессов? Максим иногда обо всём этом задумывался, но особо задумываться ему было некогда... Клеопатра объявила ему, что намерена провести большой театральный фестиваль. Он не возразил, ничего ей не сказал, но ему целую ночь пришлось просидеть наедине с бронзовой счётной доской, учитывая таланты, мины и даже оболы. Фестиваль был проведён и в достаточной степени пышно. Более всего было поставлено комедий Менандра, хотя Маргарита всегда предпочитала Эврипида. Однако на этот раз поставлена была только Эврипидова «Медея». Это была её любимая пьеса; отчего-то было сладко и мучительно-приятно сопоставлять себя и Медею; в этом сопоставлении был привкус запретного, потому и было приятно!..

Царица пожаловала Максиму деревню Керкеосирис, но он приезжал туда редко, то есть он обычно останавливался там, когда объезжал царские и храмовые земельные владения и планировал распределение урожая. Он умел ставить хороших управляющих, земли приносили доход, но выплата Риму долгов Птолемея должна была неминуемо подорвать экономику страны. Владение Максима, Керкеосирис, царица освободила от уплаты налогов. Надо было ещё разбираться с прямыми налогами, содержавшими царицу, двор и армию. То и дело приходили просьбы от различных общин о замене натурального налога — солью, вином, маслом — денежными фиксированными выплатами. Жрецы различных храмов то и дело просили о налоговых льготах. Очень трудно было регулировать таможенные пошлины, поскольку каждая провинция составляла особый таможенный округ со своей сложившейся системой родственных и дружеских связей и, соответственно, подкупов, дачи всевозможных взяток. Совершенно не налаженной оказалась система муниципальных налогов. Чиновникам приказано было строже следить за взиманием косвенных налогов: за работорговлю, за сдачу груза на хранение, содержание домашнего скота в городах также облагалось налогом. Косвенные налоги также вызвали волну просьб. У всех находились поводы для освобождения от уплаты косвенных налогов. Какая-то уроженка Брухиона писала, что является родственницей и наследницей некой госпожи Элли, у которой царица Вероника некогда приобрела маленькую рабыню, сделавшуюся с течением времени доверенницей нынешней царицы Клеопатры, вследствие этого женщина просила освободить её от уплаты налога за работорговлю. Речь, собственно, шла об Ирас. Максим на всякий случай передал это прошение царице. Маргарита рассердилась:

— Эта сука ещё смеет напоминать мне о том времени, когда моя Ирас была заперта в поганом подвале дома её тётки! Пусть радуется, что я не приказываю казнить её. Никакого освобождения не будет!..

Максим заметил осторожно, что по его мнению стоило бы освободить эту женщину от налоговых выплат... Он не стал объяснять, почему, но Маргарита и сама, конечно, догадалась:

— Ты не понимаешь! Я не стану баловать александрийцев льготами. Что для них не делай, они всё равно будут сплетничать о своих царях и царицах. Никаких излишних подачек! Лучше пусть знают, что если я говорю «нет», стало быть, нет!..

Доходы с земли, определение земельной подати и ренты также доставляли Максиму много хлопот. Царская казна, «трапеза», как она называлась по-гречески, то есть, в сущности, «банк», также нуждалась в серьёзном контроле. Сеть агентств царского банка покрывала всю страну. Максим пытался понять, действенна ли ещё система откупа, контролируемого государством, когда откупщики вносили собранные деньги в этот самый банк, то есть в казну. И наконец он решился разделить казну на собственно царскую и собственно государственную. Ряд царских земельных владений он арендовал лично. Он приказал доставлять ему для проверки расписания посевов из всех топархий всех номов. В «Дикайомату», сборник законов Александрии, он ввёл статьи о городском благоустройстве и о правовых последствиях необоснованной жалобы по поводу оскорбления действием. Он также расширил статьи о лжесвидетельстве, о запрещении порабощения граждан Александрии... Александрийская жандармерия, «филакитья», была подвергнута строгой проверке на предмет злоупотреблений. Максим не пренебрегал даже чтением надписей на черепках глиняных. Эти острака поступали из отдалённых провинций, где всё ещё по старинке записывали на черепках число принятых корзин и вьюков...

Несмотря на такую занятость, Максим намеревался жениться и готовил пышную свадьбу. Он поставил новый двухэтажный дом в хорошем месте еврейского квартала. При доме разбиты были два сада, один в переднем обширном дворе, большой, и другой, малый сад, во внутреннем дворе. Его избранницей стала девушка по имени Хасса, дочь богатой владелицы ткацкой мастерской. Ткачихи из еврейских кварталов славились в Александрии. Любопытно, что родичи невесты согласились на этот брак не сразу. Деятельность Максима в качестве интенданта царицы они считали равной действиям торговцев и потому осуждали, приводя в доказательство предостережение мудрого Иешуа, сына Сираха: «Купцу трудно уберечься от неправедных дел, и мелкому торговцу — от греха. Как гвоздь входит в стену между двух камней, так входит грех между покупателем и продавцом...» Максим тщетно доказывал, что как раз торговля и не входит в число его занятий; родичи его невесты, решавшие её судьбу, люди простые и потому туповатые, довольно-таки долго стояли на своём. Ему нравилась девушка и он всё же сумел убедить её мать, доказать, продемонстрировав новый дом, что дочь её будет жить «как царица»! Женщина уговорила своих родных. Но, как ни странно, особенно подействовало на простые умы этих простых людей обещание Максима пригласить на свадьбу саму царицу Египта. Со своим обычным спокойствием, чуть растягивая слова, он убеждал их, что царица непременно посетит его новый дом и даже сделается участницей свадьбы! Все теперь ожидали этого посещения с некоторым азартом. Он действительно осмелился пригласить Клеопатру. Он кланялся особенно низко, подметив, что она колеблется. Но она понимала, что ведь он ей нужен, и решила сделать, оказать ему это одолжение. Торжественный кортеж, возглавляемый носилками царицы, приблизился к новому дому в еврейском квартале. Её приветствовали радостным, даже и восторженным шумом и поклонами. Всем бросились в глаза роскошные серьги царицы с длинными, золотыми с бирюзой, подвесками, изображавшими крылатого скарабея, поддерживающего лунную ладью. Она подарила молодым супругам дорогой персидский серебряный ритон в виде грифона. Ирас, одетую в длинное платье из плотного шелка, гологлавую и стриженную по-мужски, разглядывали с любопытством. Её все знали, но отнюдь не все имели возможность видеть так близко. Маргарита посматривала озорно и всячески показывала, что её приезд носит совершенно неофициальный характер. Она улыбалась, посмеивалась, выпила вина, отведала свадебных кушаний... Торжественно старший родич невесты зачитал брачный договор, тщательно выписанный на папирусе:

— ...Ты становишься моей супругой, а я твоим супругом отныне и навеки, согласно закону Моисееву. Если я оставлю тебя, я должен возвратить тебе твоё приданое...

Пожилые иудеи одеты были на варварский лад, в длинные, высоко подпоясанные рубахи, красные, зелёные, синие, с длинными рукавами; из-под рубах виднелись разноцветные шаровары и сапоги. Несколько особо уважаемых гостей, иудейских жрецов должно быть, имели на себе тёмно-красные плащи с откинутыми на плечи круглыми капюшонами. Но молодёжь одета была на греческий лад. Молодые женщины были в коротких платках на гладко причёсанных головах, в кофточках с перетянутыми талиями и в полосатых юбках. Невеста сидела на возвышении, лицо её было закрыто плотным покрывалом. Играли музыканты. Ритмическая музыка звала к танцам. Тут произошло неожиданное, вызвавшее возгласы восторга и удивления. Заложив за спину руки, пританцовывая, жених приблизился к парадному креслу, на котором помещалась царица. Он вытянул правую руку и протянул приглашающим жестом... Она понимала, что это продолжение игры в демократизм и непринуждённость. Она величественно и торжественно поднялась... Все полагали, что она сделает несколько танцевальных движений и торжественно возвратится на своё кресло тронное, но она внезапно затанцевала перед ними... Несколько минут она танцевала, держась за кончики пальцев жениховой руки, затем он легко отошёл и она плясала одна, вскидывая кверху руки, кружась в золотисто-жёлтом своём шёлку; две длинные косы в причёске на восточный лад взлетали... Она была будто оса... Лицо её было сосредоточенно и серьёзно, она, казалось, исполняла как жрица некий плясовой обряд... Сама она представлялась себе униженной и, танцуя, невольно видела перед собой смутное видение последнего танца Вероники и Деметрия... Когда Максим почтительно вёл её к тронному креслу, едва прикасаясь кончиками пальцев к её руке, она, глядя искоса, приметила на его лице почти открыто горделивое выражение... Она чувствовала себя зависимой от этого человека, но в этой зависимости заключалось нечто забавное, хотя и трагическое...