– На этом наши враги строят свой подлый расчет, – пояснил Боэмунд. – Твои люди не бараны, примикарий, они не будут безропотно ждать, когда их прирежут из-за угла. Рано или поздно пельтасты взбунтуются. Крестоносцы не останутся в долгу, и наш лагерь утонет в крови.

– И что ты предлагаешь? – нахмурился Татикий.

– Вам лучше покинуть лагерь, – посоветовал Боэмунд. – Переждать пока улягутся страсти.

– Но ведь мы ждем атабека Кербогу!

– Боюсь, ты не дождешься, примикарий, – покачал головой граф. – Тебя могут убить не сегодня, так завтра. И твоя смерть послужит сигналом к истреблению пельтастов. А это в свою очередь повлечет разрыв между Константинополем и Римом, выгодный только нашим врагам.

– Но я представляю здесь в Сирии интересы басилевса!

– Об этом я и говорю, – кивнул граф Тарентский. – Убив тебя, заговорщики нанесут смертельный удар нашему делу. Если хочешь, я готов написать императору Алексею письмо, дабы обелить тебя от возможных наговоров и сплетен. Что же касается Сирии, то ведь мы все принесли оммаж императору. А одним из первых это сделал я. Ты можешь передать мне власть над краем, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы интересы басилевса были соблюдены.

Возможно, Татикий сомневался в искренности Боэмунда Тарентского, но, к сожалению, обстоятельства складывались не в пользу византийцев. Убийства пельтастов продолжались, ропот в лагере крестоносцев усиливался, и великому примикарию ничего другого не оставалось, как передать свои полномочия Боэмунду Тарентскому. Византийцы погрузились на галеры в порту Святого Симеона и отплыли на остров Кипр. На вождей крестового похода отъезд Татикия произвел очень неприятное впечатление. Готфрид Бульонский обвинил великого примикария в измене общему делу, а Алексея Комнина – в коварстве и равнодушии к торжеству христианской веры. Боэмунд Тарентский немедленно заступился и за Татикия, и за басилевса: в лагере назревал бунт, десятки византийцев заплатили своими жизнями за чью-то подлую интригу, а бароны пальцем не пошевелили, чтобы защитить или обелить своих союзников.

– А может, эти слухи правдивы?! – вспылил герцог Бульонский.

– Тогда о чем ты скорбишь, благородный Готфрид? – усмехнулся Вермондуа. – Татикий увел пельтастов и теперь нам не придется опасаться удара в спину.

Епископ Адемар попытался утихомирить страсти, но его слова не были услышаны разъярившимися баронами. В лагере крестоносцев нарастали панические настроения. Полгода осады не могли не сказаться на настроении людей. А подступающий голод заставлял многих терять голову. И в довершение всех бед, сельджуки сумели-таки собрать огромную армию во главе с атабеком Кербогой и теперь уверенно продвигались к Антиохии.

– Они нас сомнут, – сказал дрогнувшим голосом Роберт Фландрский, и ответом ему было угрюмое молчание баронов, разом растерявших весь свой пыл.

– Сомнут, – согласился с графом Боэмунд Тарентский, – если мы не овладеем Антиохией.

Готфрид Бульонский засмеялся, но тут же оборвал свой смех под осуждающим взглядом папского легата.

– Воля ваша, бароны, – продолжал спокойно граф Тарентский, – но если мы в ближайшее время не предпримем штурм города, то я вынужден буду покинуть Сирию. У меня накопилось дома масса дел, требующих моего присутствия.

– Это шантаж, благородный Боэмунд, – взвизгнул граф Сен-Жилль. – Ты собираешься нас покинуть на виду у многочисленных врагов. Это трусость, чтобы не сказать – предательство.

– Если ты так храбр, благородный Раймунд, то почему отказываешься от штурма? – поднялся во весь свой немалый рост граф Тарентский. – Возьми город, Сен-Жилль, и я первым признаю тебя его правителем.

– А почему бы тебе, Боэмунд, не попробовать самому это сделать? – не остался в долгу граф Тулузский.

– Согласен, – неожиданно для всех произнес граф Тарентский. – Пусть будет по твоему, Раймунд. Кто первым войдет в город, тот и будет правителем Антиохии.

Слух о том, что Боэмунд Тарентский строит осадную башню, всколыхнул лагерь крестоносцев. Заволновались все – рыцари, сержанты, арбалетчики, простолюдины. Вожди похода, поначалу скептически взиравшие на суету нурманов, вынуждены были последовать примеру безумного сына Роберта Гвискара. Граф Сен-Жилль попытался убедить, если не крестоносцев, то хотя бы папского легата, в гибельности избранного пути, но, к сожалению, не встретил понимания. Епископ Адемар, который все это время был душой похода, вскинул на графа полные боли глаза и прошептал чуть слышно:

– Я хочу войти в город победителем, Раймунд, не лишай меня этой радости, быть может, последней в этой жизни.

– Мы погубим людей! – вскричал потрясенный его равнодушием Сен-Жилль.

– У нас нет другого выхода, граф, – с трудом выдохнул папский легат. – Либо мы возьмем город, либо сельджуки сбросят нас в море. Нам отступать некуда. В гавани не хватит судов, чтобы вывезти нас отсюда. Мы будем убивать друг друга, стоя по колено в воде. Неужели ты этого хочешь, Раймунд?

Граф Тулузский вышел из шатра Адемара де Пюи потрясенным до глубины души. Епископ умирал, жить ему оставалось всего несколько дней, вот почему он с такой легкостью согласился разделить безумие Боэмунда Тарентского. Благородный Раймунд готов был посочувствовать своему старому другу и наставнику в христианской вере, но как быть с тысячами, десятками тысяч людей, которые должны были пасть в этой обреченной на провал затее? Сен-Жилль бросил взгляд на высокие стены Антиохии и ужаснулся. Неужели Боэмунд всерьез рассчитывает взять на щит этот город?! Неужели он думает, что способен разрушить башни, простоявшие века? А может, граф Тарентский просто сговорился с атабеком Кербогой и теперь делает все, чтобы погубить христово воинство? С нурмана, пожалуй, станется.