А боярин Протасий Воронец, хитренько прищурившись, добавил:

— Самое время, пока Андрей по ханским улусам ездит, поразмыслить нам о граде Можайске...

Та зима, от сотворения мира шесть тысяч восемьсот одиннадцатая [51] , выдалась на удивление тёплой и малоснежной. Реки едва прихватило льдом, а на иных реках вода шла по льду через всю зиму.

Люди даже не заметили приближения весны, потому что вся зима проходила будто бы весенними распутицами, а настоящая весна не прибавила солнца, но только дождевую морось.

А весна эта была последней для князя Даниила Александровича Московского...

Февраля в двадцатый день, на Льва Катынского, когда люди остерегаются глядеть на звёзды, чтобы не накликать беду, князь Даниил возвратился из Переяславля, от старшего сына своего Юрия, и занемог горячкою. Не узнавал людей, метался на мятых простынях, выкрикивал бессвязные слова.

Чернецы, слетевшиеся на княжеский двор, яко вороны на бранное поле, шептались по углам, что добра не будет. Известно ведь, что день Льва Катынского для болящих страшнее, чем для трёшников Страшный суд. Кто в этот день заболеет, тот одноконечно помрёт, если Господь не явит чуда. Но на чудеса Господь скуп, приберегает чудеса токмо для самых праведных, богоизбранных...

Княгиня Ксения, слушая такие пророчества, обмирала от ужаса. Слёзы она уже все выплакала и теперь лишь подвывала тихонько, билась головой об пол перед образом Покрова Богородицы, Матери Божией, заступницы...

«Господи, помилуй! Господи, спаси!»

Ночью перед княжеским дворцом пылали факелы, толпились наехавшие со всей округи люди. В московских храмах служили молебны о здравии господина Даниила Александровича, чтобы не призвал его Господь безвременно пред светлые очи свои, но оставил бы в миру...

Князь опамятовался только утром. Приподнял набрякшие веки, обвёл безразличным взглядом собравшихся в ложнице людей. «Боярин Протасий... Илья Кловыня... Дворецкий Клуша... Шемяка... Архимандрит Геронтий... Игумен Стефан... Ещё чернецы и ещё... Зачем их столько?.. Неизвестный какой-то, тёмный, со сладенькой улыбочкой... Лечец, что ли? Откуда позвали?..»

Хотел спросить у Протасия, но язык будто присох к гортани — не шевельнуть...

Будто издалека донёсся неясный шёпот: «Очнулся князь, глаза открыл... Помогли молитвы наши... Молебен, ещё молебен надобно...»

Бояре и чернецы придвинулись к постели.

К изголовью князя склонилась неясная тень, чья-то мягкая ласковая рука обтёрла рушником вспотевший лоб. Пахнуло знакомым запахом розового масла. «Жена... Ксения...»

Даниил шевельнул губами, силясь улыбнуться, и — замер, пережидая колющую боль в груди.

И снова — тьма...

И дальше так было: минутное осознание бытия, а потом чёрные провалы, которые длились непонятно сколько — часы или дни.

Свет — тьма, свет — тьма...

Потом сознание вернулось и больше не уходило, хотя сил едва хватало на то, чтобы изредка приоткрывать глаза. И боль в груди не отпускала, вонзалась, как лезвие ножа, при любом движении. Одно оставалось — думать.

И Даниил Александрович думал, а люди считали, что князь снова забылся, изнурённый горячкой, и боязливо заглядывали в ложницу, и сокрушённо качали головами: «Опять плох стал Даниил Александрович, ох как плох...»

Мысли Даниила Александровича неожиданно легко сцеплялись в единую цепь, и не было в этой цепи уязвимых звеньев: всё казалось прочным и ясным.

Даниил примерял к этим мыслям подлинные дела свои, искал несоответствий и не находил их, и это было счастье, которым могли похвастаться немногие, — созвучие мыслей и дел.

Даниил не лукавил перед самим собой: поздно было лукавить!

Перешагнув роковой сорокалетний рубеж, Даниил Александрович всё чаще стал задумываться о земных делах своих, но будничная неиссякаемая суета отвлекала его, и только теперь, обречённый на неподвижность, он неторопливо разматывал и разматывал клубок выношенных мыслей,

Нет, князь Даниил не боялся смерти. Не долго жили тогда князья на Руси, и никого не удивила бы кончина московского князя на сорок втором году жизни.

Отец Даниила, благоверный князь Александр Ярославич Невский, скончался в сорок три года, дядя Ярослав Ярославич, сменивший Невского на великокняжеском столе, — в сорок один год, а ещё один дядя Василий Квашня, тоже великий князь, и того меньше прожил — тридцать пять лет. Старший брат Даниила — великий князь Дмитрий Александрович — отсчитал сорок четыре года земной жизни, а племянник Иван Дмитриевич — двадцать шесть лет. Не долговечнее были и другие княжеские роды. Борис Ростовский умер в сорок шесть лет, его сын Дмитрий — в сорок один год. А сколько князей умирало, не достигнув совершеннолетия? Судьба ещё благосклонна к Даниилу, подарив ему большую жизнь...