— Эту связь можно как-то разорвать? — спросила Анна-Карин.

Виктор покачал головой:

— Есть только один способ ее спасти. Снять с нее вину.

— Что это значит? — спросила Мину.

— Адриана предала интересы Совета в ранней молодости, после этого она отличалась образцовым поведением, и Совет считал, что она полностью реабилитирована. Но с ее приездом сюда все пошло наперекосяк. Вот если бы можно было повернуть время вспять и сделать Адриану такой, какой она была до приезда в Энгельсфорс…

— Супер! — фыркнула Ида. — И как ты предлагаешь это сделать?

— Мы были в больнице у Макса, — говорит Виктор, не сводя глаз с Мину. И она начинает понимать, чего он хочет. И не хочет слушать дальше. — Мы поняли: кто-то вторгался в его сознание. Эта магия нам неизвестна. Человек, обладающий такой силой, может делать вещи, которые считаются невозможными.

Мину с сомнением качает головой.

— То есть ты думаешь, если кто-то сотрет в памяти Адрианы события, происшедшие за время ее жизни в Энгельсфорсе, то Совет ее простит? Просто раз — и всё? — спрашивает Ванесса, прищелкнув пальцами.

— Я почти уверен в этом, — говорит Виктор. — Я уже сказал: Александр не хочет смерти Адрианы. Если есть шанс ее спасти и снять с нее вину, он будет только рад. У него хорошие связи в Совете, и он может устроить еще один допрос, после которого ее объявят невиновной и помилуют. Совету это тоже на руку. Лучше иметь в своем составе живого послушного члена, чем убитого бунтаря с репутацией мученика.

«В этом есть резон, — думает Мину. — Хоть они и осудили Адриану, но ее пример показывает остальным, что Совет можно обмануть».

— Мину, — говорит Виктор. — То, что случилось с Максом, — это ведь ты сделала, да? Значит, только ты можешь спасти Адриану.

Мину переводит взгляд на «Хрустальный грот». В магазине свет погашен, и Мину видит только собственное отражение в витрине.

У тебя есть изъян. Но ты это и сама знаешь, да?

— Я понимаю, вам нужно посоветоваться, — говорит Виктор. — Я подожду снаружи.

Перед тем как уйти, он снова смотрит на Мину.

Девушки молчат, дожидаясь, пока Виктор выйдет на улицу.

— Похоже на ловушку, — говорит Ванесса.

— Не думаю, — возражает Линнея.

— Неважно, что это, — говорит Мину. — Я этим заниматься не буду. Когда я освобождала души Элиаса и Ребекки, мысли Макса вылетели вслед за ними. Я не забирала их у него, я их просто случайно увидела. И почувствовала, что если я продолжу, то вытяну из него все мысли, а за ними следом вылетит душа. Я могла ее как бы… удалить. А это уже все равно что операция на мозге…

— С тех пор мы научились лучше пользоваться магией. Это ведь единственный шанс Адрианы, — вставляет Анна-Карин.

— Вы, конечно, опять скажете, что я бесчувственная, — говорит Ида, — но у нас вроде были другие планы на сегодняшний вечер. В школе сотни людей. А Адриана одна.

Анна-Карин покраснела от гнева.

— Как ты можешь так говорить! — возмутилась она. — Адриана — наш друг!

— Я знаю, — сказала Ида. — Я бы тоже хотела ее спасти. Я не виновата, что ее казнь совпадает с массовым жертвоприношением в «ПЭ». А если Мину понадобится нам в школе? Представь, она пойдет с Виктором, а сотни людей в школе умрут только потому, что Мину с нами не будет! И еще не известно, сможет ли она спасти Адриану. Она и сама не уверена.

Разговор принимал оборот философской дискуссии: надо ли спасать одного, если на карту поставлена жизнь сотен людей? На эту тему легко рассуждать, сидя в классе. В тот раз Мину получила за дискуссию «пятерку», но в реальной жизни дилемма оказалась гораздо сложнее.

— Ты права, — сказала Линнея. — Мы не знаем, что будет вечером. Мы не знаем, что планирует «ПЭ». Мы не знаем, обойдемся ли без помощи Мину. — Линнея обводит Избранниц взглядом. — Мы не можем заранее сказать, какая стратегия даст результат. Но мы можем решить, что, по нашему мнению, правильно, а что — нет. Мы не можем дать Адриане умереть. Надо попытаться и ее спасти, и не дать осуществиться планам «ПЭ» в школе.

— Я не верю Виктору, — говорит Ванесса.

— Я тоже, — соглашается Линнея и смотрит на Мину. — Но у нас нет выбора.

И Мину знает, что Линнея права. Она смотрит на Избранниц. Ей так многое хочется им сказать. Но суеверие останавливает ее. Нельзя вести себя так, будто это их последняя встреча, а то так и будет.

«Я думаю, как какой-нибудь позитивный энгельсфорсец, — тут же одергивает она себя. — Мои мысли не могут повлиять на то, что с нами случится. Дела да, а мысли — нет».