Она проехала мимо конюшни, на миг осветив ее дверь, выкрашенную в две давно уже запузырившихся краски, оранжевую и черную. Лошади в конюшне отсутствовали, она была всего лишь любимой игрушкой Енселя, не более.

— Все получится, я точно знаю, получится, — говорил ей Енсель всего за несколько дней до того, как махнул на свою затею рукой и позволил Ессвису бульдозером отволочить конюшню подальше от прежнего ее места. Разумеется, Иссерли никакого интереса к увлечению Енселя не проявила. Мужчины его пошиба способны, если их поощрять, уморить тебя скукой.

Подъехав к главному амбару и затормозив у него, Иссерли увидела, что он выкрашен в нелепый белый цвет, свежая краска еще поблескивала в свете луны. Едва она выключила мотор, огромная металлическая дверь амбара отъехала в сторону и из него торопливо высыпало несколько мужчин. Енсель, как и всегда, опередивший всех, заглянул в пассажирское окошко.

— Сегодня ничего добыть не смогла, — сказала Иссерли.

Енсель просунул, совсем как лесоруб, рыльце внутрь машины, обнюхал пропахшую спиртным обшивку сиденья.

— Чую, вовсе не потому, что не шибко старалась, — сказал он.

— Да, конечно, — ответила Иссерли, ненавидя себя за то, что сейчас скажет. И тем не менее, сказала: — Амлису Вессу придется признать, что дело это не самое простое.

Енсель, почуяв в ее словах неуверенность, улыбнулся. Зубы у него были плоховатые, и он это знал, а потому из уважения к Иссерли опустил голову пониже.

— Зато вчера ты вон каким крупным разжилась, — сказал он. — Одним из лучших.

Иссерли заглянула ему в глаза, ей очень хотелось понять, искренен ли он, хотя бы разнообразия ради. И едва поймав себя на этом желании, с корнем выдрала презренный росток сентиментальности. Отребье плантации, подумала она и отвела взгляд в сторону, решив как можно скорее укрыться в своем коттедже и дверь его для надежности запереть. День выдался слишком долгий.

— У тебя усталый вид, — сказал Енсель. Остальные мужчины уже вернулись в амбар, и Енсель предпринял попытку сблизиться с ней, что он порою делал, неизменно выбирая для этого прискорбно неподходящее время.

— Да, — вздохнула она. — Что есть, то есть.

Ей вспомнился другой случай, дело было год или два назад, когда Енсель поймал ее в такую же западню — вот так же всунулся в машину, зажигание которой она точно так же по глупости выключила. В тот раз он сказал ей — заговорщицки, почти нежно, — что припас для нее подарок. «Спасибо», — ответила она, приняв загадочный пакетик и бросив его на сиденье рядом с собой. Позже, развернув бумагу, она увидела тонкий, почти прозрачный ломтик поджаренного и подтушенного филе воддиссина — деликатеса, который Енсель наверняка украл. Лежа на расправленной жиронепроницаемой бумаге, ломтик подмигивал ей, еще влажный и теплый, неодолимо соблазнительный и отвратительный одновременно. Иссерли съела его и мясной сок с бумажки слизала, однако Енселю ни слова о нем не сказала, тем все и кончилось. И все же, он не оставлял попыток произвести на нее впечатление иными способами.

— Амлис Весс появится, скорее всего, в начале ночи, — говорил он сейчас, еще глубже вставляясь в машину. Грязные руки его были покрыты струпьями. И добавил, на случай, если Иссерли не поняла: — Сегодня.

— Я буду спать, — ответила Иссерли.

— Никому не известно, на какое время он прибывает. Может, улетит сразу, на том же корабле, как только погрузка закончится, — и Енсель изобразил одной рукой отлет корабля, бесценной возможности, поглощаемой пустотой.

— Ну, думаю, как только он появится, все и прояснится, — бодро произнесла Иссерли, снова пожалев, что выключила двигатель.

— Так что… я дам тебе знать? — предложил Енсель.

— Нет, — ответила Иссерли, постаравшись, чтобы голос ее остался ровным. — Думаю, не стоит. Ты можешь сказать ему, что Иссерли передает привет и желает счастливого пути, годится? А сейчас мне и вправду пора завалиться в постель.

— Конечно, — согласился Енсель и, нагнувшись, вытянул голову из окна.

Ублюдок, думала, отъезжая, Иссерли. Усталая и уязвимая, она перестала следить за собой и проговорилась о постели. Енсель несомненно с восторгом ухватится за эту подробность, возбуждающее доказательство недочеловеческой ничтожности Иссерли, и поделится им с другими мужчинами. Если бы она избавилась от него чуть раньше, он ничего не выведал бы и остался, как и все прочие, при предположении, что Иссерли спит в этом ее таинственном коттедже, по-человечески, на земле.

А вместо этого она в одно унизительное мгновение бездумно даровала ему вопиюще безобразную истину, картину, изображающую уродливое посмешище, которое лежит на странно продолговатой железной, накрытой обтянутой тканью ватой штуковине и спит, завернувшись в старые простыни, совершенно как водсель.

Поклявшаяся, что, когда придет корабль, она будет безмятежно спать, Иссерли лежала в полуночной тьме, прислушиваясь, ожидая его прибытия.

Собственно, она не передумала, заснуть ей не давала тревожная мысль о том, что ее могут вытащить из постели — мужчины или, еще того хуже, Амлис Весс.

А сильнее всего она боялась, что не услышит, как они стучат в дверь коттеджа, проспит поднятый ими шум. Тогда они смогут войти в дом, подняться в спальню и основательно разглядеть голую уродину, горгулью, храпящую на тюфяке. Кто такой, в конце концов, Енсель? Отребье Плантации, представления которого о тайне личности ничего общего с ее не имеют. И похоже, сказанное ею о том, что она не хочет, чтобы ее беспокоили, Енсель просто-напросто пропустил мимо ушей, а если не пропустил, так ему и забыть эти слова ничего не стоит. И, разумеется, он страх как хотел бы увидеть, во что обратили хирурги нижнюю часть ее тела! А вот хрен тебе!