— Вообще-то, нет, — сказала Иссерли. — Но несколько слов я знаю.

Амлис провожал овец взглядом, всех до единой, голова его, следуя за ними, медленно исчезавшими из виду, придвигалась к Иссерли все ближе и ближе.

— Вы не пробовали использовать их в пищу? — спросил он.

Этот вопрос Иссерли ошеломил.

— Вы серьезно?

— Откуда мне знать до чего вы, люди, могли здесь докатиться?

Иссерли заморгала, пытаясь найти ответ. Как мог он подумать такое? Или безжалостность — это и есть связующая отца и сына черта?

— Они же… они четвероногие, Амлис, разве вы не видите? У них шерсть… хвосты… лица, не так уж и несхожие с нашими.

— Послушайте, — запальчиво начал он, — раз уж вы готовы питаться плотью живых существ…

Иссерли вздохнула, ей страшно захотелось приложить палец к его губам, чтобы он замолкнул.

— Прошу вас, — взмолилась она, когда последняя из овец скрылась в зарослях утесника. — Не надо все портить.

Однако уговорить его, типичного мужчину, не губить совершенство переживаемых ими мгновений было отнюдь не легко, Амлис просто избрал другую тактику.

— Знаете, — сказал он, — я довольно много разговаривал с людьми.

— С какими?

— Ну, с теми, с которыми вы работаете.

— Я работаю в одиночку.

Иссерли презрительно всхрапнула. Он наверняка подразумевал Енселя. Енсель — шелудивость, шрамы и разбухшие яйца — излил душу перед гостившей на ферме важной персоной. В откровенном мужском разговоре.

Поняв, что сердце ее вновь наливается ядом ненависти, Иссерли опечалилась, почти устыдилась; как легко было жить без нее, пусть и недолгое время! Может быть, жвачка, полученная ею от Амлиса, и в самом деле действует умиротворяюще? Иссерли повернулась к нему, неуверенно улыбнулась.

— У вас нет больше… э-э…

Не заставляй меня произносить это слово, подумала она.

Амлис протянул ей еще один побег икпатуа, вытянув его из комка прихваченной им с собою травы.

— Мужчины говорят, что вы сильно изменились, — сказал он. — С вами что-то случилось?

Иссерли, еще державшая его подарок в руке, изо всех сил постаралась не дать волю горечи.

— Да так, мелкие невзгоды — от случая к случаю. Сначала богатые молодые люди обещали, что позаботятся обо мне, потом, когда меня спускали в сортир, отошли в сторонку. Тело немного порезали. В таком вот роде.

— Я имел в виду время совсем недавнее.

Иссерли, откинув голову на сиденье, добавила побег икпатуа к жвачке, еще остававшейся у нее во рту.

— Все хорошо, — вздохнула она. — Просто у меня трудная работа. Со своими взлетами и падениями. Вам этого не понять.

На горизонте стремительно разрасталась снежная туча. Иссерли знала: Амлису неведомо, что там происходит, и радовалась этому знанию.

— А почему бы вам ее не бросить? — предложил он.

— Бросить?

— Ну да. Просто отказаться от нее.

Иссерли возвела взгляд к небесам — вернее, к потолку машины. И заметила, что обшивка его начала истлевать.

— На «Корпорацию Весса» это произведет сильное впечатление, не сомневаюсь, — вздохнув, сказала она. — Не сомневаюсь также, что ваш отец лично пришлет мне наилучшие пожелания.

Амлис пренебрежительно усмехнулся.

— Думаете, отец примчится сюда, чтобы перегрызть вам горло? — спросил он. — Отец просто пришлет замену. Сотни людей умоляют его дать им возможность работать здесь.

Для Иссерли это было новостью — ужасной, нестерпимой.

— Не может быть, — выдохнула она.

Амлис помолчал, словно пытаясь найти безопасный проход сквозь то, что внезапно их разделило: сквозь шипастый капкан ее обиды.

— Мне и на миг не пришло бы в голову как-то преуменьшать пережитые вами страдания, — осторожно начал он, — но поймите, у нас ходит множество слухов о том, что представляют собой эти места: о небе, в котором видны звезды, о чистом воздухе, о всей здешней роскоши. Рассказывают даже небылицы о водных пространствах, которые тянутся и тянутся (Амлис усмехнулся) — иногда на целую милю.

Продолжать он не стал, давая Иссерли время прийти в себя. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. В лунном свете влажные веки ее серебрились, покрытые сложным узором — совсем как листок, которым он любовался в амбаре.

Она прекрасна, думал он. На ее собственный, чуждый, совершенно чуждый манер.

В конце концов, заговорила Иссерли:

— Послушайте, я не могу взять, да и бросить все. Работа дает мне кров… кормит меня… — она попыталась найти еще какие-то доводы, но не смогла.