Может, поэтому немецкие самолеты непрерывно барражировали над Налибокской пущей и над другими лесными массивами? Вчера вечером два «мессершмитта» засекли движение на опушке, куда вышел отряд, и кинули наугад по нескольку мелких бомб. Пострадало три красноармейца, не уберегся и сам Федор Ксенофонтович. Бомба взорвалась вверху, в кроне сосны, и острая боль обожгла щеку ниже левого уха, полыхнула громом в голове. Чумаков зажал ладонью рану и почувствовал под пальцами горячий, с зазубринами хвост осколка, засевшего в связке челюстных мышц. Кровь почему-то потекла из уха.

Осколок словно впаялся в кость – вытащить его, казалось, невозможно. Ни санитара, ни фельдшера в отряде не было, да и наступала ночь. Генерал забинтовал рану вместе с осколком и, пересиливая страшную боль в голове, будто рождавшуюся в неумолчном звоне, повел отряд дальше.

…На войне люди забывают, что дни имеют свои названия. В это утро никто и не подумал о наступившем воскресенье – втором военном воскресном дне. А Федор Ксенофонтович вспомнил об этом случайно, когда пожилой врач, к счастью, оказавшийся в группе окруженцев, влившейся ночью в отряд, заметил, готовясь к несложной операции:

– Товарищ генерал, ничего обезболивающего у меня нет. Вы можете потерять сознание.

– Как-нибудь воскресну, – невесело пошутил Федор Ксенофонтович и вдруг вспомнил: – Сегодня же воскресенье!

Он сидел на пне, неторопливо разбинтовывал голову и посматривал на разлегшихся вокруг в траве бойцов и командиров. Позади трудная ночь: отшагали километров сорок. Даже семижильный полковник Карпухин спал мертвецким сном, положив под голову свернутую плащ-палатку.

В это время к Чумакову и подвели Глинского, который держал раненую ногу на весу, а руками обхватил шею младшего политрука Иванюты и незнакомого летчика-лейтенанта.

– Вот пополнение, товарищ генерал, – весело доложил Колодяжный, кивнув на Глинского.

– Вы? – удивился Федор Ксенофонтович, узнав майора, которого он встречал на почте по пути в Крашаны.

– Так точно, товарищ генерал! – Глинский заулыбался. – Майор Птицын прибыл волей судьбы в ваше распоряжение.

– А это кто? – Федор Ксенофонтович перевел взгляд на лейтенанта в летной тужурке.

– Лейтенант Рублев! – представился тот, поддерживая Глинского.

– Сшибли его сейчас немцы, – пояснил Иванюта.

– Я тоже сшиб! – Рублев сердито покосился на младшего политрука.

– Товарищ генерал, – сконфуженно заговорил Колодяжный, доставая из кармана пистолет, взятый у Глинского, – вы знаете этого майора?.. Мы чуть не приняли его за диверсанта,

– За диверсанта? – Чумаков улыбнулся сквозь боль. – Майор, конечно, нам не подарок. Нести ж его придется… Но при условии, если он действительно знает диверсионное дело.

Все смотрели на генерала с недоумением, а сквозь загар на лице Глинского проступила бледность.

– Вы умеете, товарищ майор, – обратился к нему Федор Ксенофонтович, – ставить фугасы, минные ловушки, сооружать замыкатели?

– Я все умею, товарищ генерал! – Глинский оживился, поняв, о чем идет речь, – фугасы с самыми различными и простыми взрывателями – натяжными, действующими от давления, самовзрывные. Гранаты, любой снаряд, мины – все сгодится! Даже невзорвавшаяся бомба.

– Очень хорошо! – удовлетворенно сказал Чумаков и вновь невесело усмехнулся, видя, как Колодяжный всовывает в кобуру майора его пистолет. – Назначаю вас, майор Птицын, инструктором по подрывному делу.

Затем, пересиливая боль, Чумаков отодрал от раны присохший бинт и, повинуясь жесту врача, лег на расстеленную плащ-палатку. Им постепенно овладевала тревога, а может, и страх – затаенный, упрятанный под внешним спокойствием и замедленностью движений. Ему было не по себе оттого, что этот седоусый доктор с темными, сухо горящими сквозь старомодное пенсне глазами сейчас выдернет осколок и вдруг вместе с осколком навсегда уйдет из его звенящей болью головы сознание – он умрет, не подозревая о своей кончине, и для него так и останется неизвестным, как же сложится война, где и когда немцы наткнутся на стену того характера Красной Армии, который ковался все эти годы.

Как тяжело от холодивших сердце мыслей и как жестко под головой, будто лежит она не на шинельной скатке, а на раскаленном камне!

– Ну что ж, начнем, товарищ генерал, – услышал Федор Ксенофонтович и увидел над собой сверкнувшее зеленью пенсне, отразившее листья орешника, заметил рядом на плащ-палатке флакон с одеколоном, бритву с коричневой рукояткой и черные шоферские плоскогубцы. – Наберитесь сил…

Какое знакомое лицо… Кого доктор напоминает? Эти усы, пенсне, сизоватый в прожилках нос… Зачем-то подошли, остановившись над ним, четыре дюжих солдата. До чего же высокие! И как пахнет болотной гнилью от их сапог…