Ночь выдалась тихая и ясная. Свирепая комариная ночь. Летучее волчье племя без жалости грызло Степана, затаившегося в камышах.

Моторка больше не появилась, и, поругивая себя за излишнюю подозрительность, Одинцов, не сомкнувший глаз ни на минуту, утром возвратился в Маячинку.

Усталый и постаревший, с набрякшими мешочками под глазами, он тащился сейчас в свою неприютную нору и думал, что предстоит сделать кучу обременительных дел: снять одежду, вскипятить на электроплитке чай, помыть посуду, разобрать постель, выпить лекарство и лечь спать, зная, что все равно не уснешь в дневном напряженном свете, в живых движениях и шуме голосов, пробивающихся в конторку. Закутайся хоть с головой одеялом, все равно не спрячешься от тоски в своем непоправимом сиротстве, от одиночества в бойкой толчее людей.

Возле мостика через протоку Одинцов встретил колхозного бухгалтера Фильченкова. Степенного, в пожилых уже годах человек, с коротким телом и коротко стриженной головой с приметной седловинкой посредине.

— С дежурства, Степан Андреевич? Ну как, прихватил сегодня карасиков?

— Попусту съездил… Моторочка тут вечером возле тони хвостом вильнула…

— Как золотая рыбка, — засмеялся Фильченков и вынул сигареты. — Теперь хвостами вилять научились. Особенно женское племя… Покурим за компанию.

— Покурим, Валентин Павлович, — согласился Степан, угощаясь сигаретой. — Ушла та моторка… Знатный ход имеет.

— Не зря, видно.

— Конечно, не зря, — подтвердил Одинцов, глубоко затягиваясь, чтобы прогнать дремотную пустоту в голове. — Попусту ночь проваландался.

— Я вот тоже чуть не до утра сидел над отчетом, — сказал Фильченков, зевнул, обдав Степана легким запашком водки и копченой тарани, и похлопал жесткой ладонью по рту. — Баланс никак не сходился. Один проклятущий рублик влез в неположенную строку и путал всю бухгалтерию…

«Часа три бы сейчас поспать… Нет, лучше — четыре», — думал Одинцов, с трудом одолевая сухую тяжесть в напухших веках.

Фильченков принялся длинно и скучно рассказывать, почему не сходился баланс. Перебить его Степан по деликатности характера не решался. Фильченков, не в пример другим маячинцам, и поздоровается всегда первым с инспектором рыбнадзора, про житье, про работу расспросит, про свои дела расскажет. Нравилось Степану и то, что Валентин Павлович не одобрял браконьерства, хотя и советовал Одинцову не брать быка за рога, а сначала к его норову примериться. Работа, мол, у инспектора деликатная, и здешние рыбаки — люди с характером. Не всякого из них строгостями одолеешь, надо к ним потоньше примеряться.

По просьбе Степана, Фильченков выступил на товарищеском суде по делу Бреева общественным обвинителем.

Бреев на суд пришел под хмельком, вины в злостном браконьерстве не признал, а рассуждения Фильченкова слушал с кривой, непонятной Одинцову усмешечкой.

— За одного осетра семь шкур с человека хотите спустить, — зло отругивался Бреев. — Весной по икре пешком ходили, дохлых мальков на полях лопатами сгребали…

Председательствующий стучал карандашом по графину, но Бреев не хотел униматься.

— Ты мне теперь рот не затыкай! — бестолково и растерянно размахивая длинными руками, ярился он. — Раз вытащили сюда, я вам всю правду напрямик выложу. Шампанское пьем, а на спичках думаем сэкономить.

— Верно говорит Василий! — поддержали Бреева из зала.

Стук председательского карандаша о графин терялся в нарастающем шуме.

— Вконец скоро рыбу изведем. Она что, тварь бессловесная, мрет себе потихонечку… На рыбе ведь мы держимся. Что нам без нее в Маячинке делать?

— Ты, Бреев, по существу говори. Объясняй, что тебя касается.

— А меня все касается. От моего осетра рыба в реке не переведется, а вот беды я боюсь.

— На большие дела начальство есть… — твердо перебил его Фильченков. — Наша власть за ними смотрит. Ловко ты вопрос от себя отворачиваешь. Послушать еще — и окажется, что империалисты виноваты в том, что ты незаконника на тоне хапанул. Грамотные стали, все на высокие проблемы переворотить умеем. Нет, ты в первую очередь себя в чистоте соблюдай. С каждого свой спрос, и вина у каждого не общая, а личная.

Бреев взглянул на бухгалтера странно заблестевшими глазами, но, наткнувшись на ответный строгий взгляд Фильченкова, вяло махнул рукой и сел на место.

Валентин Павлович повернулся к Одинцову, сидевшему обок председательского стола.

— Спрос с каждого должен быть за его вину. На других нечего переворачивать, как это Бреев хочет сделать… Только у меня такое есть соображение. Суд наш товарищеским называется, и это забывать нельзя. По-людски к промашкам подходить надо. Где можно, и простить человеку ошибку…