— Святой человек, — стараясь развеять горе его, засмеялся Барма и снова подал хозяину бочонок, — прими крови Христовой.

Тот вскинул бочонок и огромными глотками принялся глотать.

— В цепи-то кто тебя заковал?

— Братья… Сами куда-то в леса утекли. Я пьян был, остался.

— Как же они бросили одного? Братья своих не бросают.

— Солдаты нагрянули. Клад искали, который разбойником спрятан.

— Нашли?!

— Дак его братья давно сыскали. С им и утекли. Меня здесь грехи отмаливать оставили.

— От души молишься, — расхохотался Барма, проникаясь к отшельнику все большим расположением. «Весел человек русский. Вот и в цепях не унывает. Да сколько плакать-то можно? Пора и посмеяться. Я вот смеюсь, хоть душа иной раз плачет». — А споришь с кем?

— С чертом каменным. Внушаю ему: мол, бочки-то я всех лучше лажу. Первым бондарем был у себя. Он успоряет.

«Клад-то наш улыбнулся!» — без особого сожаления подумал Барма. Он и верил в тот клад не слишком. Человек — вот клад. Человек все может. Заставь его только мозгами раскинуть. Ведь вот сидит в пещере темной этот чудак — бочки делает, дуги узорами украшает… Мне ли отчаиваться, когда есть Митя, Даша, Гонька, Кирша? И этого с собою возьму. Человек он веселый.

— А ты, случаем, не тот, который с хвостом, с копытами? — опорожнив почти полбочонка, запоздало испугался отшельник. — Винишка не было и вдруг потекло.

— Загустело, потому и не текло.

— В бога веруешь? — не отступал отшельник, украдкой обмахнув лоб.

— У меня свой бог, то сразу не поймешь. Но ежели страх берет — могу перекреститься. — Теперь и Барма осенил себя крестом в угоду отшельнику. — Отмачивай душу-то! Я той порою раскую цепи.

— На мне епитимья. Пока идол не скажет, что я лучший бондарь, воли мне не видать. Худым бондарем быть не желаю. Первым был, первым и останусь.

— Мастерство не от безделья приходит, от труда. На пустые споры тратишься.

— Все одно не уйду, пока черт не отпустит, — с мрачным упрямством заявил бондарь, отставив в сторону пустой бочонок.

— Ну так спроси его снова, кто лучший бондарь: ты или он? — посоветовал Барма, умышленно изменив порядок слов.

Отшельник послушался:

— Эй, кто лучший бондарь: я или ты?

— Ты-ы, — нехотя уступило чудовище.

— Я! Я! Я! — завопил отшельник, взмахнул руками — цепи спали.

— Вот чудо-то! — изумился Барма, поднимая цепь. Она была распилена. — Чудо-то рукотворное!

— Давно уж перетер их о камень. Гласа идолова ждал. Дождался, слава Христу.

— Молитвы помнишь какие, человек божий?

— Была охота! У меня свои молитвы.

— Думал, обвенчать меня сможешь. Невеста томится.

— Это по силам. — Человек снял с полки другой бочонок и, заявив, что вино святое, предложил глотнуть. — Сил прибавляет.

— А я не ослаб.

Барма позвал своих спутников в пещеру, и обряд венчания был закончен в два мига.

— Ну вот, любитеся, плодитеся, — напутствовал новобрачных отшельник.

Митя в своем журнале записал:

— Возьмите меня в товарищи, сгожусь, — сказал после венчания Иннокентий.

Его приняли. Забрав с собой два последних полных бочонка, припер батиком дверь, перекрестил ее, сплюнул и впервые за много месяцев вышел на волю. День весел был, брызгало солнце. Душа, дремавшая долгую зиму, проснулась и удивленно распахнула глаза.

Муж Феши, Красноперов, перетряхивал на таможне тюки, князь Римский и Русский — всю Россию.

Вернувшись из Березова, в котором было уготовано место князю двух империй, таможенник не встретил у жены ласки и теперь выслеживал своего соперника. По Москве, по Петербургу рыскали ищейки светлейшего, искали Пиканов и Дашу. Меншикову было уже тем легче, что он знал, кого ищет. Красноперов не знал. И потому, сказавшись, что уезжает по делам службы, в ту же ночь постучался к старой ворожее Агафье, жившей напротив. Дав ей гривенный, устроился у окна и до самого утра выжидал, не подъедет ли кто к дому. Старуха, не единожды гадавшая Феше, раскатывала по тарелке бобы, щеря частые, еще несъеденные зубы, ворчала под нос: «Ушлый больно! Так и выложь ему: кто да кто! А сам гривенничком пожаловал. Феша-то побольше тебя даривала. И ишо не раз одарит».

— Чо бунчишь, старая ведьма? — отгоняя дрему, вскакивал Красноперов, долгий, негнущийся, скрипел всеми частями тела. Видно, давно не смазывали. — Поди, в сговоре с ей?

— Орешь тут, ровно хозяин, — старуха стегнула таможенника черными страшными глазами, зашевелила частою паутиной морщин, бормоча: — Тут боб, там бор, чистая вода, придет из воды беда…

— Молчи, молчи, не кликай! — Красноперов, пугаясь, начал креститься, но там, где положено быть образам, сидела сорока, чистила перья. Замахав руками на птицу, таможенник сплюнул и снова уставился в окошко.