– Послушайте, брат, после того как мой наставник велел мне восхищаться ораторскими приемами у госпожи де Севинье [90] как образцами стиля, я перестал ими восхищаться. Так что давайте к делу.

– Хорошо, – пробормотал граф Прованский, несколько опешив от такого резкого приема. – Говорят, будто королева на днях выкинет. Как вам это нравится?

И королевский брат рассмеялся.

– Будь это правдой, это было бы крайне прискорбно, – хмуро произнес король.

– Но ведь это неправда, не так ли?

– Да, неправда.

– И неправда, что видели, как королева ждала у калитки возле прудов?

Неправда.

– В тот день, помните, когда вы приказали запереть ворота в одиннадцать?

Не помню.

– Но все равно, представьте себе, брат, ходит слух…

– Что такое слух? Где он ходит? Кто он такой?

– Глубокая мысль, брат, весьма глубокая! Действительно, что такое слух? Так вот, это неуловимое, непостижимое существо, именуемое слухом, утверждает, будто королеву видели в половине первого ночи под руку с графом д'Артуа.

– И где же?

– Они направлялись в дом графа д'Артуа, в тот, что позади конюшен. Неужто ваше величество не слышали про эту гнусность?

– Как же, слышал, брат, слышал. Об этом постарались.

– То есть как, государь?

– А разве не вы вложили свою лепту, чтобы я услышал?

– Я?

– Да, да, вы.

– Но каким же образом, государь?

– К примеру, посредством четверостишия, которое было напечатано в «Меркюр».

– Четверостишия? – переспросил граф Прованский, и лицо его еще сильней побагровело.

– Не секрет же, что вы любимец муз.

– Но не настолько…

– Чтобы сочинить четверостишие, кончающееся строчкой: «Елена не призналась Менелаю»?

– Государь!

– Не отпирайтесь. Вот оригинал четверостишия. Это же ваш почерк. В поэзии я не сведущ, зато разбираюсь в почерках.

– Государь, одно безумство влечет за собой другое.

– Уверяю вас, граф, безумство – это то, что сделали вы, и меня поражает, как мог философ совершить подобное безумство, – уж оставим за вашим четверостишием это определение.

– Вы суровы ко мне, государь.

– По вине и кара, брат. Вместо того чтобы сочинять эти стишки, вы могли бы поинтересоваться, что делала королева, как это сделал я, и тогда вместо четверостишия, направленного против нее, а следовательно против меня, вы написали бы вашей невестке мадригал. Вы скажете, что это вас не вдохновляет, но я предпочитаю скверное послание хорошей сатире. Кстати, Гораций, ваш любимый поэт, говорил то же самое.

– Государь, вы удручаете меня.

– Ну, а если вы в отличие от меня не были уведомлены о невинности королевы, – продолжал король суровым тоном, – то, право, лучше бы перечли вашего любимого Горация. Ведь это же он прекрасно сказал – прошу простить за мою латынь:

To есть «Вот наилучшее: если я буду так поступать, стану приятней жить и буду приятней друзьям». Вы перевели бы это гораздо изящней, но, думаю, смысл я передал.

И, преподав такой урок, скорей по-отцовски, чем по-братски, добрый король замолчал, ожидая, что провинившийся начнет оправдываться.

Граф Прованский некоторое время молчал, обдумывая ответ, но выглядел он не то чтобы смущенным, а скорей оратором, ищущим, как бы поделикатней выразиться.

– Государь, – наконец произнес он, – при всей суровости вашего приговора у меня есть средство оправдаться и остается надежда на прощение.

– Слушаю вас, брат.

– Ведь вы обвиняете меня в том, что я заблуждаюсь, а не в том, что у меня дурные намерения?

– Разумеется.

– Но если это так, то ваше величество, признающий, что человеку свойственно заблуждаться, соблаговолит признать, что кое в чем я не заблуждаюсь.

– Брат, я вовсе не намерен отрицать ваш ум, он силен и глубок.

– Но, государь, как же мне не заблуждаться, слыша все то, что болтают вокруг? Воздух, в котором живем мы, члены царствующего дома, напоен клеветой, да мы и сами пропитаны ею насквозь. Я ведь не утверждал, что верю, я сказал, что мне говорили.

– Вы правы, так оно и есть, но…

– Четверостишие? О, поэты – своеобразные существа, и потом, не лучше ли было бы ответить снисходительной критикой, которая могла быть воспринята как предостережение, чем супить брови? Угрожающие позы в стихах не оскорбляют, это не то что памфлеты, по отношению к которым следовало бы просить ваше величество проявить строгость, памфлеты вроде того, какой я вам сейчас покажу.