За несколько дней знакомства с Ликой я подрастерял боевую форму, это и стало одной из причин, по которой я влип в историю. Обвинять в чем-то Лику у меня и в мыслях не было, это просто невозможно. Ведь ничего лучшего в моей жизни никогда не было и быть не могло. Такую женщину можно встретить только раз в жизни. Встретить — и умереть от любви,

Впрочем, уж что-что, а умирать я не собирался. Я' жил полной, как никогда, жизнью. Я ловил любую секунду нашего с ней общения. Время начало вытворять странные фокусы, оно стало резиновым — то растягивалось и текло до безобразия медленно, когда Лики не было рядом, то летело на всех парах, когда она находилась со мной. А в самые сладостные минуты вообще останавливалось, и тогда вся Вселенная коллапсировала и обрушивалась в одну сингулярную точку, в которой были только две бесконечно счастливые души — моя и Лики.

Что в ней было такое — я и сам иногда не мог понять. Внешность, прекрасная фигура — это важно, но бывают женщины и покрасивее. Изящество, аристократичность — конечно, но бывают и не хуже. Податливость, мягкость и вместе с тем твердость, чувствительность, несомненный ум, умение говорить и умение молчать. Не знаю, она походила на красивую грациозную кошку. Но дело было и не в этом. В ней ощущалась какая-то фантастическая энергия, притягивавшая ее и меня, как разные полюса магнитов.

Может, кто-то скажет, что я был просто влюбленным дураком, у которого на старости лет (шутка!) взыграли нежные чувства. Коллеги, знающие меня по работе, может, и позабавились бы — железобетонный оперативник, прошедший через все и повидавший такое, что обычному человеку лучше не видеть, расплылся, размазался по поверхности жизни, как студень. Скажи мне кто-нибудь такое еще месяц назад, я рассмеялся бы, потому что знал: быть такого не может. Но месяц — это так давно. Тогда в моей жизни еще не было Лики.

Иной раз я ловил себя на том, что готов бросить все, и пусть летят в тартарары служба, новое задание, сослуживцы, управление. Плевать мне на все, что составляет мою жизнь. Я действительно был готов забыть о долге, о прошлом, о кодексе чести, о друзьях, которых потерял, и о тех, которые еще надеются на меня. С ужасом думал, что именно так и становятся предателями: появляется в твоей жизни что-то, что возносит твое Я над всем остальным миром, ты становишься эгоистом, ценящим выше всего свои чувства и переживания, а также предмет этих чувств. Но при здравом размышлении я четко осознавал, что оперативники класса "В" в моем положении просто так в отставку не уходят, больше шансов быть вынесенным ногами вперед, когда сделаешь неверный шаг. И еще я знал: что бы ни случилось, какие бы горячие чувства меня ни обуревали, все равно, когда прозвучит вызов, я, чисто выбритый, отутюженный, появлюсь в кабинете начальника и четко доложу: «К выполнению задания готов». Дисциплина, жестко вбитый в сознание и подсознание модус поведения, слишком серьезное отношение к слову «надо». А может, просто ответственность за черт знает куда катящийся земной шар. Когда всем все до лампочки, все равно находятся люди с гипертрофированным чувством ответственности. Я именно из таких ненормальных и даже иногда, в часы праздных раздумий, горжусь этим.

В тот день мы обедали в ресторане «Гинденбург», в народе прозванном просто «Пузырем». Он располагался в дирижабле, висящем над Москвой на высоте одного километра. То, что он был назван в честь сгоревшего в двадцатом веке немецкого дирижабля, — находка, мягко говоря, сомнительная. Гастрономический смысл обеда в ресторане давно утерян — дома кухонный синтезатор соорудит обед ненамного хуже. И с гораздо меньшими затратами. В посещении ресторанов остался единственный смысл, который можно выразить поговоркой: «На людей посмотреть, себя показать». Короче — повыставляться друг перед другом.

В «Гинденбурге» «показывали себя» в тот день несколько высокооплачиваемых госслужащих, пара чопорных торгашей в третьем поколении — эти из кожи вон лезли, чтобы продемонстрировать всем свою добродетельность и светские манеры, задача для них немаловажная, если учесть, что предки большинства из них — разбойники с больших дорог да торговцы наркотиками. И еще одна шумная компания, — некоторых из нее я знал, — сотрудники Центра нетрадиционных технологий. Научная элита, они презирают сидящих рядом «денежных мешков» и вместе с тем в душе не прочь приобщиться к ним, к их беззаботно-роскошной жизни. Для «отдыхающих» (так именуют безработных), работяг и прочей подобной публики места в «Гинденбурге» нет.

Мы с Ликой сидели около окна. Скатерти были белоснежны, хрусталь тонок и изящен, вокруг суетились вежливые, подобострастные официанты, угодливые до безобразия, но это как раз и являлось самой важной частью сервиса. Когда тебе смотрят в рот — исполняешься сознанием собственной значимости. Играл настоящий оркестр, притом не какую-нибудь припадочную какофонию, а изысканную классическую музыку.

Я ел хрустящий картофель, запивая шампанским, — для знатоков сочетание совершенно непозволительное.

— Все-таки чудо, что мы встретились тогда.

Эту, в общем-то, банальную фразу я произнес искренне — прожить жизнь и, когда на носу уже сорокалетие, встретить Лику. — Потрясающий случай. Давай выпьем за это.

— Случайностей в жизни нет, — вполне серьезно возразила Лика. — Все предопределено раз и навсегда. Даже то, что вечером я встретила героя, бросившегося как лев на защиту девичьей чести. — Теперь она смеялась.

— Ну, так уж и как лев. Ты преувеличиваешь.

Для меня оставалось загадкой, что она нашла во мне. Видимо, нашла что-то. Серьезно. Оснований сомневаться в ее чувствах у меня не имелось.

— Если мы расстанемся — значит, это тоже предопределено, заложено в какой-то вселенский компьютер. И ничего никогда не изменить. Как бы ни было тяжело.

— А вот этого не получится! — возмутился я. — Нет такой силы в природе, которая заставит нас расстаться хоть на день.

И все же в этот момент у меня появилось какое-то неприятное предчувствие. Стало холодно от мысли, что вся наша история может закончиться не так уж и радужно.

— Есть, Саша. Программа вселенского компьютера — Она как-то странно посмотрела на меня, и мне расхотелось спорить и отшучиваться. Она словно что-то хотела сказать, о чем-то предупредить и не решалась. — Как бы там ни было, я очень рада, что ты оказался именно таким. И я… Я счастлива. — Она положила свою ладонь на мою, и меня захлестнули грусть и нежность.