Накануне они так и не пришли к единому решению: идти или не идти. Можно было, конечно, приказать: направляемся, мол, в этот самый квантор до упора, всё, баста! Но во-первых, Спас молчал, должно быть устал от обличительных тирад, а во-вторых, Берзалов сам сомневался, а надо ли лезть наобум лазаря в этот непонятный коридор, ещё не ясно, куда он выведет. Ему даже приснилось, что они сунулись в квантор, а там засада, и всех их, конечно же, ни за что ни про что положили, как цыплят, при этом, прежде чем погибнуть, он испытал ужас от неправильно принятого решения. Поэтому они договорились с Гавриловым обсудить вопрос на рассвете по принципу: утро вечера мудрее. Разговор с Буром о каком-то Комолодуне пришлось отложить на потом, хотя сам же Берзалов не без основания полагал, что гром гремит не из тучи, а из навозной кучи, то есть Бур просто фантазирует. Никто не наблюдал за ним провидческих способностей. Хотя чем чёрт не шутит, может, на Бура просветление нашло, может, так радиация действует – избирательно, что ли? Дураков облагораживает?

Гаврилов курил на крыльце, отгоняя дымом утренних комаров. Он ничем не пах, кроме табака, и Берзалову было приятно, что с ним не надо напрягаться и хитрить.

– Чего, не спится?

– Да так… – подвинулся Гаврилов, освобождая место, – думаю… дурилка я картонная…

И так у него это здорово вышло, так по-свойски, совсем не уничижительно, а дружески, что Берзалов испытал острый приступ тоски оттого, что рядом с тобой сидит хороший человек, свой в доску, который не предаст и даже плохо не подумает, а ты с ним, кроме как о войне, ни о чём другом говорить не можешь, не потому что не умеешь, а потому что время такое – атомный век, будь он неладен. Проклятая жизнь, с горечью подумал Берзалов. Был бы мир, мы с прапорщиком зависли бы где-нибудь в ресторанчике над Мойкой и наговорились досыта. Напились бы до поросячьего визга и дружили бы всю оставшуюся жизнь, ходили бы друг к другу в гости, и вообще… много ли человеку надо?.. Не денег, не славы, а лишь бы был мир, и Варя, конечно. Варя… Варя… Ох, Варя! О Варе он готов был думать часами.

– Почему?.. – удивился он.

Гаврилов редко проявлял чувства, тем более при Берзалове, потому что военная субординация была у него в крови.

– Тягостно что-то на душе… – вздохнул Гаврилов.

Берзалов тактично промолчал, решив, что Гаврилов вспоминает прошлую жизнь, должно быть, семью в Пскове, о которой он никогда ничего не рассказывал. И тоже помолчал немного, вдыхая сигаретный дым и свежий ночной воздух. Но оказывается, Гаврилов думал о деле.

– Странно… – сказал он, – радиация на рассвете падает.

Они давно уже отметили это необычное явление, в котором не было логики. Даже учёные не могли его объяснить. Днём радиация возрастала, к обеду набирала максимум, а ночью снова падала. В солнечные дни она была заметно выше, а в дождливые – естественным образом убывала. У Славки Куоркиса была своя теория на этот счет: он считал, что радиация подпитывается солнцем. Идея эта лежала на поверхности, и опровергнуть её было трудно, потому что Берзалову не хватало знаний в этом вопросе, чем его друг беззастенчиво и пользовался. Так или иначе, но факт оставался фактом – на рассвете радиация была самой низкой, и поэтому обычно возникло благостное ощущение, что всё будет хорошо. Под воздействием ли этих чувств, или по каким-то другим соображениям, но они оба решили, что надо двигать в этот самый квантор, а там видно будет.

– Ну во-первых… вертолётчика спасём… – принялся рассуждать Гаврилов, – а во-вторых… – пробормотал, – дурилка я картонная… – и вдруг замолчал на самом интересном.

Берзалов понял, что Гаврилов прислушивается. Он и сам невольно прислушивался со вчерашнего вечера и всё ждал выступления голосистого Скрипея, но кроме комариного писка, ничего не услышал. А надо было слышать, потому что голос у Скрипея был не то что бы неприятен, а просто выворачивал душу наизнанку, и подвергаться второй раз подобной экзекуции не хотелось. С тех пор страх сидел где-то в подкорке, как страх высоты. Но Скрипей не появлялся. А может, и появлялся, но помалкивал, как помалкивала и СУО, на которую возлагали большие надежды и которая должна была его обнаружить при любых обстоятельствах. По крайней мере, и Берзалов, и Гаврилов так думали.

– А во-вторых… – продолжил Гаврилов, тактично выдохнув дым в сторону, – это лучше, чем попасть в ловушку.

Они уже обговорили эту идею и пришли к выводу, что и вертолёты, и бэтээры сгинули не просто так, не по глупости, а угодили в эти самые ловушки. Получалось, что чем ближе они будут приближаться к неизведанной области, тем чаще будут возникать ловушки? Думать об этом не хотелось, потому что приказа о глубокой разведке никто не отменял.

– Конечно, никто не гарантирует, что в кванторе их нет, – высказался Гаврилов. – Но почему тогда этот в куртке улизнул туда?

– Я тоже ломаю голову, – признался Берзалов так, что расписался в собственной бессилии. – Мало у нас информации, и мы можем только предполагать.

– Нашим бы сообщить, – мечтательно высказался Гаврилов, выдыхая дым кольцами. – Да связи нет.

У пленных они выяснили следующее: куртку, шлем, штаны и берцы они нашли в канаве, о вертолётчике слыхом не слыхивали, а в поле расположились, потому что свобода однако. Как упёрлись на этом, так и стояли насмерть. Даже когда Берзалов застрелил вожака. Никто не сдался. Гаврилов отвёл его в сторону и сказал:

– Не знают они ничего. После такого… точно бы заговорили.

А застрелил Берзалов вожака, когда выяснилось, что они держали рабов. У двоих были кандалы на ногах – так давно, что железо стерло плоть до кости, а того который рубил мясо, у лейтенанта Протасова, было перерезано сухожилие. В плен он был взят совсем недавно на одной из застав в тамбовской области и был ежедневно бит ради развлечения – оказалось, тем самым подростком в куртке, отороченной мехом – сынком вожака.

– Отрабатывал на мне удары, – пожаловался Протасов, демонстрируя синяки и ссадины на теле. И не кормили, гады, сырое мясо только и ели…