Журнал Vanity Fair (Германия)

(с) Билл Каулитц: Секс с группиз мне отвратителен

===============================

Постоянное вмешательство родителей в ссоры и драки близнецов может только усугубить ситуацию. Не вмешивайтесь, пока ситуация не станет рискованной. Затем остановите руку ребенка, занесшуюся для удара, расскажите о более приемлемых способах разрешения ситуации, при необходимости разведите близнецов по разным комнатам, но, опять-таки, сведите свою роль к минимуму. Если родители сохраняют позицию наблюдателя, они могут обнаружить интересные вещи. Например, что их внешне спокойный близнец так «доводит» своего якобы более агрессивного собрата, что тот в конце концов не выдерживает и взрывается. Родители также бывают приятно удивлены, увидев, что близнецы дерутся реже, если взрослые обращают на их драки меньше внимания.

Из книги «Развитие близнецов и особенности их воспитания»

Сергиенко Е.А. РАН, Россия

===============================

Без слов

Билл второй день жил от кресла до кресла. Или до диванчика, если очень повезет. Но больше всего он полюбил свою полку в автобусе, на которой можно размазаться и забыться. Он старался держаться и даже пытался улыбаться на людях, втайне мечтая превратиться в пиксель и раствориться в ряби окружающего мира, чтобы никто и никогда не нашел. Правда, с превращениями были проблемы, окружающий мир бесил, злили копошащиеся в его нутре журналисты, что пятнадцать минут назад доставали его тупыми вопросами, на которые он отвечал миллион раз. Раздражали друзья, смеющиеся слишком громко. Нервировал слишком яркий свет в гримерке. Слишком громко елозят ножки стула по полу, противно скребутся вилки по пластиковым тарелкам… Слишком звонко капли дождя стучат в окно. Слишком… Он задержал дыхание и медленно выдохнул. Все слишком, и от этого хотелось превратиться в тот злосчастный пиксель… Билл сжался в кресле, пытаясь согреть ледяные руки о чашку с чаем. Сама мысль, что надо что-то проглотить, вызывала боль в горле. Кадык дернулся. Он сморщился. Больно. Вчера он еще мог говорить. Сегодня после концерта Билл хрипел и царапающе кашлял. Нет, он мог говорить, и даже не шептать, а полноценно орать, но горло драло так, словно он всю ночь глотал гвозди и пропихивал их металлическим ершиком.

Одиннадцать вечера. Можно считать, что уже наступил выходной. Тур-менеджер только что просветил, где они остановятся и какие у группы планы на ближайшие двадцать четыре часа. Билл не слушал. Он пытался свернуться калачиком в кресле, подобно большому коту, который пристраивается на маленькой табуретке для куклы. Ноги мешали. Том подхватил их сумки, посмотрел пристально, указал взглядом на дверь. Билл скуксился, жалобно сложив брови домиком.

— Помочь? — несколько равнодушно спросил брат.

Он улыбнулся так, будто у него болят все зубы разом, качнул головой. Нехотя встал. Надо сейчас пройти сотню шагов до выхода. В дверях нацепить маску счастья… В последнее время он и сам не замечает, как на губах возникает идеальная голливудская улыбка, как он машет кому-то из уже знакомых фотографов, как все-таки расписывается на сунутой кем-то бумажке — его фото, сделанное пару лет назад, рассеяно пожимает руку какой-то девчонке, которая едва не падает от этого в обморок. В голове крутится мысль, что все его улыбки — это осколки, которые он склеивает по утрам, а потом привычным движением лепит на губы. Его улыбка стала холодной и страшной, как у манекенов в витринах. Как же все лживо. Как все неправильно. Но об этом он подумает потом. Сейчас главное забраться в машину и снова сжаться в пиксель. Черт, Шульц же обещал, что этот чудо-препарат будет действовать дольше, чем два часа, отчего же сейчас так плохо?

В отеле Шульц осмотрел его еще раз. Обработал горло, заставил выпить горсть таблеток, сделал укол. Билл безропотно глотал горькую гадость, давился, когда врач без предупреждения пшикал аэрозоль в самую глотку, и устало кивал, когда тот объяснял что и как, по какой схеме пить. Билл все равно не запомнит. Надо Тому сказать. Он умный.

Веки тяжелые и воспаленные, глаза режет, как будто его весь день возили мордой по песку. Холодно. Как же холодно. Тело мелко дрожит. Он понимает, что надо просто расслабиться. Всего лишь расслабиться. И на несколько секунд это получается. А потом все равно дрожит. Очень холодно. Надо попросить еще одно одеяло и включить кондиционер на максимальное тепло. Но для этого надо встать, вылезти из-под нагретого одеяла и добраться до пульта на столе.

Холодно.

Слабость.

Натянуть одеяло повыше.

Спрятаться под ним с головой, завернуться, как в кокон.

Как же болят глаза. Почему же температура не падает? Холодно… И кажется, что под кожей лед. Сама кожа горячая, а внутри холод. Черт, как бы еще раздеться? Не будет же он спать в спортивном костюме… Впрочем, почему нет? Он теплый. А там холодно. Наверное, его поселили в самый холодный номер отеля.

— Билл? Ты спишь? — тихо спросил Том, просачиваясь в номер. Билл не видел его. Чувствовал. Том всегда так приходит — тихо, как вор. — Черт… Жара, как в инкубаторе. Ты тут яйца что ли высиживаешь? — фыркнул.

Он ощутил, как брат осторожно подобрался к нему на четвереньках по большой кровати. Засунул руку под одеяло, без проблем нащупывая холодные пальцы. Недовольно вздохнул. Сел рядом.

— Говорил же тебе, не стой на сквозняке, — проворчал он. — Шульц сказал, что дал тебе сильное лекарство, за пару дней на ноги поставит. Ты давай, бери себя в руки, у нас же тур. Ты сможешь, я знаю.

Билл дернул плечом.

— Я знаю, — улыбнулся Том.

Он сидел молча. В коридоре слышались голоса, смех. У них горел ночник. Билл дрожал. Том погладил его по плечу, протяжно вздохнул.

— Хочешь чаю?

Покачал головой.

— Горло бы погрел. Сорвал ведь. Болит...

Опять качнул головой. Том шумно выдохнул. Еще раз погладил его по плечу.

— Я мед купил на заправке. Твой любимый. Луговой. Будешь?

Он не ответил.

— А что хочешь?

Билл чуть приспустил одеяло, так, чтобы было видно только глаза, и жалостливо посмотрел на брата. Ночью ребята хотели через служебный вход удрать из отеля и побродить по городу. Он слышал, как они обсуждали это перед концертом.