Шрифт:
— Да, спрашивала, почему я скрыла, что жила в собственном каменном доме. Если бы не Бершанская, отстранила бы она меня от эскадрильи.
— И зачем таких держат в особом отделе? Бершанская говорит: «Работа такая». Но это чушь. По-моему, как раз на такой работе должны быть самые умные, самые справедливые люди. Послать бы ее саму на боевое задание…
— Самолет бы пропал, жалко. Раскусят ее, пошлют куда надо.
— Пока раскусят, сколько крови людям испортит.
— Это верно, — согласилась Лейла. — Только что мы все о ней? Ну ее к черту!..
Потом они долго говорили обо мне. Лейла мечтала о встрече со мной…
Никто девушек не потревожил. Когда стемнело, они погрузили в самолет свою находку и полетели домой. Можете представить, как их встретили! А они даже не захотели отдыхать, подкрепились чашкой кофе и улетели на задание.
Ночь сто шестьдесят девятая
В ноябре 42-го года я прибыла в полк. Он располагался в станице Ассиновская недалеко от Грозного, До Терека — пятьдесят километров, там к северу фронт. Море зелени, аккуратные домики. Подхожу к одному из них, открываю дверь — Лейла!
Обнялись, плачем, смеемся, молчим…
Поворачиваю ее туда-сюда, любуюсь. Она стала еще красивее. Оказывается, ей чертовски идет военная форма! Гимнастерка, белоснежный подворотничок, кубики в петлицах, тонкая талия перетянута новеньким желтым ремнем, брюки-галифе, кирзовые сапоги — лейтенант-принцесса, которой только любоваться. Раньше, в гражданке, я знала ее как инструктора аэроклуба. И вот теперь она военный летчик…
В комнате полно девушек. Одна из них подбежала ко мне, расцеловала в обе щеки. «Руфа», — решила я и не ошиблась.
Как строгая мать, выбирающая невесту сыну, разглядываю штурмана Лейлы. Большие карие глаза, родника на щеке, лицо светлое-светлое — обаятельная девушка, от нее веет юностью, весной, солнцем.
«Ты прекрасна», — мысленно говорю я Руфе, и она, словно угадав мою мысль, покраснела.
Потом подошла красивая, черноглазая девушка. Мило улыбаясь, она протянула мне красную розу:
— Хиваз Доспанова.
Я даже растерялась: мои однополчанки, с которыми я давно знакома заочно, по письмам Лейлы, одна за другой тянут ко мне руки:
— Вера Белик…
— Таня Макарова…
— Наташа Меклин…
— Женя Руднева…
— Ирина Себрова…
— Лариса Розанова…
— Глаша Каширина.
Нет, я не оговорилась — Глаша Каширина, пропавшая без вести! Кружится голова…
Снова подошла Руфа.
— Будем умываться, товарищ лейтенант, — проворковала она и повела в другую комнату, раздевая меня на ходу. Когда вернулись, на двух сдвинутых столах уже стояли миски с виноградом, яблоками, персики, сливы, бутылки с вином. Вдоль стен — аккуратно убранные койки, белые покрывала, расшитые подушки.
— Мне только чай, — предупреждаю я.
— Древние мудрецы говорили, что чай дает силу и просветляет взор, — сказала Хиваз Доспанова и, пожав плечами добавила: — Но Омар Хайям предпочитал вино.
Об Омаре Хайяме я что-то такое слышала, но стихов его не читала. Так что он для меня не авторитет. А главное — я еще не доложила начальству о своем прибытии.
— Мне надо в штаб, извините.
Лейла разрядила обстановку:
— Только чай, девушки, вино потом.
Вдруг кто-то тревожно крикнул:
— Комиссар!
Мигом — динь-динь-динь — словно какой-то, волшебник произнес заклинание, бутылки и бокалы исчезли со стола.
Лейла писала мне о комиссаре Евдокии Яковлевне Рачкевич: «Чудесная ханум, мы за глаза называем ее мамой. Но если рассердится, может, лягнуть в оглоблю…»
Я знаю, что она в гражданскую войну, девочкой, была связной у партизан, потом — пограничная застава. Окончила Ленинградскую военную академию.
«Мама» — у меня перед глазами. Крепкая, полная женщина, в руке — повидавший виды планшет, набитый газетами и журналами.
Отдаю честь, рапортую.
— Я провожу вас к Евдокии Давыдовне Бершанской, командиру полка, — негромко говорит она. — Идемте.
По дороге поинтересовалась моим здоровьем, настроением. Ощущение такое, будто мы с ней знакомы давным-давно.
Подходим к большому белому дому, окруженному яблонями. У входа девушка с винтовкой.
— Наш штаб…
Стою по стойке смирно перед командиром полка. И к этой встрече меня подготовила Лейла. Все точно: чуть прищуренные серые глаза, пронизывающий взгляд, крепкие длинные руки. Улыбнулась, и на душе у меня стало легко.