— Рахани!

— Иди ко мне, Огерн. — И рукой из-под прозрачной накидки богиня поманила кузнеца. — Уйди в свой внутренний мир и приди ко мне. Приди — и ты обретешь покой, и утешение, и наслаждения, о которых любой смертный может только мечтать… если ты сумеешь отыскать меня… если сумеешь добраться до меня… если сумеешь коснуться…

Руки Рахани двигались, летали, бедра покачивались в танце, и покровы одежд окутывали ее, прятали, превращаясь в дымку, в туман, в котором она в конце концов исчезла.

— Рахани! — вырвался у Огерна отчаянный крик. Он протянул руку, попытался схватить, удержать богиню, но рука его сомкнулась на камне, и камень стал согреваться, желтеть… Огерн понял, что видит освещенный солнцем выступ стены.

Огерн замер, быстро осмотрелся и понял, что он по-прежнему в пещере. Все его тело, казалось, налито свинцом. Он с огромным трудом сел, уронил голову на грудь и пробормотал:

— Я проснулся…

— Да, хвала богам!

Огерн вздрогнул и резко поднял голову. Перед ним стоял Лукойо, сжимавший в руках бурдюк с водой. Огерну даже не пришло в голову поинтересоваться, откуда взялась вода. Он схватил бурдюк и сделал несколько жадных глотков. Отдав бурдюк полуэльфу, кузнец проговорил:

— А я… думал, ты бросил меня.

— Бросил, — кивнул Лукойо. — Только тут по ночам такая холодина, вот я и решил, что идти-то мне некуда. — Он вздохнул. — Помереть-то я и тут могу вместе с тобой. Уж лучше, чем в драке с мантикором, а то еще и ламия удушить может. Но может быть, ты уже раздумал умирать? — не слишком обнадеженно спросил полуэльф.

Немного помолчав, Огерн ответил:

— Не знаю, Лукойо. — И, посмотрев другу прямо в глаза, кузнец вымолвил: — Понимаешь… я влюбился.

Лукойо выпучил глаза.

— Но вообще-то от этого не умирают.

— Нет, не умирают, — согласился Огерн. — Но та, в которую я влюблен, богиня, улинка.

Лукойо не сводил с друга широко раскрытых глаз.

— О Огерн! — вырвался у него вздох боли и страдания.

— Да, — грустно кивнул Огерн. — Поклоняться богине, дарить ей свою преданность — это одно дело, но влюбиться…

— И что же ты собираешься делать? — прошептал Лукойо.

— Я разыщу ее, — решительно выпрямился Огерн, тяжело поднялся на ноги. — Я разыщу ее вновь или погибну. И если встречи с ней мне суждены только в моих снах, то я погружусь во сны. Она молила меня искать ее в моем внутреннем мире.

— В твоем внутреннем мире? — нахмурился Лукойо. — Но как же ты сделаешь это?

— Так, как это делают шаманы. Я много раз говорил с целителями нашего клана и знаю, что они погружаются в сон и путешествуют далеко-далеко, в то время как тела их неподвижны. Я буду сидеть здесь, пока не усну и пока не воскрешу тот сон наяву, потому что знаю — ясно, так ясно, как никогда ничего не знал прежде, — что я должен либо найти ее, либо умереть.

Лукойо задумался. Пожалуй, не было нужды напоминать Огерну о том, что они могут умереть так или иначе. Да, наверное, лучше умереть в этой пещере, чем где бы то ни было еще от голода и жажды — да, лучше здесь, чем в пасти мантикора. Умереть, не зная, что умираешь… Наверное, и это лучше, чем умирать, понимая, что умрешь, пытаясь из последних сил спасти друга.

— Тогда усни, Огерн. Пусть потом ты снова проснешься, но сейчас усни, если можешь.

— Усну… иначе мое тело навеки высохнет в этой пещере.

Огерн закрыл глаза, откинулся назад, прислонился спиной к стене… На самом деле ему казалось, что если он не отыщет богиню, то предпочтет смерть тому, чтобы лицом к лицу встретиться с жизнью, лишенной Рил, лишенной Рахани, с жизнью, в которой ему придется смириться с тем, что Улаган опустошает мир и подвергает человечество изощренным пыткам, испытывая при этом мстительную радость.

Лукойо смотрел на бесстрастное лицо товарища, такое же застывшее, как каменная стена у Огерна за спиной. Пожалуй, такое лицо ему все же нравилось больше, чем лицо, искаженное муками тоски и боли.

Глаза Огерна открылись, и Лукойо чуть не отпрыгнул назад от испуга — настолько это вышло неожиданно.

— Что-то… мало же ты поспал!

— Я не там, где надо. — И Огерн поднялся.

Лукойо выпучил глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда — не знаю, но знаю точно. — Огерн шагнул к выходу из пещеры, вышел, сделал еще несколько шагов, остановился и помотал головой. — Нет, не сюда, — сказал он. — Нет, еще дальше ушел. — Он вернулся, направился в сторону коридора, на этот раз немного углубился в него, снова сел и снова покачал головой. — Нет, не здесь.

Снова встал, ушел по коридору еще дальше, сел, встал, снова пошел вперед. У Лукойо сердце ушло в пятки, но он пошел за другом в недра пещеры.

И вдруг коридор кончился.

Оказалось, что за коридором — новая пещера, вернее, не пещера, а полость, занимавшая, наверное, всю внутренность гигантской скалы. С высоты, проникая сквозь трещины в камне, сюда забирались лучи солнечного света, отчего в пещере варил красноватый сумрак. Тут было на удивление чисто. Лукойо с трудом верилось, что до сих пор ни один зверь не додумался устроить себе тут логово, но, похоже, именно так и было.