Шрифт:
Простившись с Локкартом, Ленин принял Репнина.
– У нас к вам просьба, Николай Алексеевич, – произнес он, пожимая ему руку, и взглянул на Троцкого. Корректно-вежливым «у нас» Ленин сделал еще одну попытку присоединить Троцкого к общему разговору. – Только что здесь был английский представитель, на днях будет американский. – Он помолчал, очевидно намереваясь произнести главное. – Нельзя ли исследовать такую проблему: как поведут себя страны Согласия после заключения мира. Двадцать страниц на пишущей машинке. Мнения и мысли. Ваш вывод. Ваш…
Репнин встретился взглядом с Лениным. «Поймите, что для нас это проблема проблем», – точно говорили в эту минуту глаза Ленина. А Репнин подумал: как ни важна для Ленина эта работа, она имеет и педагогическое значение. Эти двадцать страниц текста могут стать своеобразным мостом, по которому Репнину предстоит перейти из старого мира в мир новый.
– Я бы не беспокоил вас, Николай Алексеевич, но это важно.
– Очень, – согласился Троцкий и взял с соседнего кресла свою папку с медной застежкой.
– Очевидно, для такой работы нужен месяц, – добавил Ленин. – У нас месяца нет, у нас есть неделя. – Но Ленин, казалось, сказал не все. – Вот задача для дипломата: Робинс и Локкарт. Кстати, исследуйте и ее…
Уже очутившись далеко за пределами Смольного, Репнин вдруг увидел на противоположной стороне улицы Локкарта. Тот шел кромкой тротуара, шел быстро. Англичанин так задумался, что на какой-то миг утратил контроль над собой, над своей походкой, над лицом своим.
Репнин убавил шаг, посмотрел Локкарту вслед. Наверно, Локкарту кажется, что он настолько перевоплотился в дипломата, что истинное лицо его де угадывается. Ему-то надо знать, что это не так. Есть в этих людях для Репнина нечто такое, что выдает их с головой: в их походке, которая и на большом приеме остается скользящей (перебежками, перебежками!), в их взгляде, который чем-то похож на блуждающий в небе луч и который то расслаблен, то тверд, в их манере говорить, которая при кажущейся свободе и безыскусности неизбежно будет сведена к системе вопросов; в их желании перейти на доверительный тон, прежде чем это может позволить собеседник; в их почти патологической боязни так встать и так сесть, чтобы, упаси господи, за спиной не оказался кто-то; в их фамильярности, которую никуда не упрятать и которая, очевидно, определена тем, что в своей карьере они, как правило, опережают возраст и ум; в их, наконец, неожиданно угнетенном виде, который вызвало к жизни постоянное одиночество, одиночество тоскливое, знакомое разве только зверю… Нет, определенно есть некая беспомощность в людях, носящих маски.
65
Своеобразный календарь с обозначением фамильных торжеств у Репниных вел Илья Алексеевич. Большой день был еще за горами, за долами, а старший Репнин уже подавал знак:
– Четырнадцатого марта Елена родилась, не запамятуй!
И разом приходили в движение невидимые веретена, много веретен, наращивая с каждым днем скорость, обгоняя друг друга, заставляя напряженным гудением и тревожиться, и радостно замирать сердце.
Уже много дней вертелись эти веретена и в этот раз («Четырнадцатого марта родилась Елена!»), когда Илью Алексеевича осенила счастливая мысль.
– Замани, Ленушка, к нам Егорку… оказии такой больше не будет!
– Заманю, – сказала Елена и собралась было идти, но Илья Алексеевич удержал ее.
– У нас будут свои? – спросил он. – Совсем свои?
Казалось, румянец, объявший ее щеки, поднялся до бровей – еще миг, и огонь спалит их.
– Я сделаю так, чтобы Егорка был с тобой, – сказала Елена.
Но тоскливый холодок подозрения уже проник в его сердце. Видно, и к Елене подобралось всевластное лихо. Кого она хочет уберечь от Ильи? Беда шла на дом Репниных, и, кажется, не было от нее спасения.
– Кто этот человек? – осторожно возобновил Илья Алексеевич прерванный разговор, увидев Елену на следующий день. – Я его знаю? – Он взял ее руку, поднес к колючей щеке.
– Помнишь, Патрокл, того, седоголового, что пожаловал к нам ночью?
Он затих, все отвердело в нем, только зрачки ворочались едва заметно.
– Да не чекист ли он, Ленушка?
Она не очень понимала это слово. В том кругу, в котором она жила, это слово было синонимом других слов, таких же устрашающих.
– Знаешь ли, кого ведешь в дом?
Он пугал, старый добрый Патрокл, а ей решительно было не страшно.
Они встретились с Ильей вновь лишь в канун дня рождения.
– Ленушка, я просил кликнуть еще Поливанову. – Он сказал: «Поливанову», а не «Агнессу Ксаверьевну», как звали ее обычно в семье, и этого не могла не заметить Елена, сказал не из храбрости. – Хочу поразвлечь ее маленько, с той среды она люстры черным крепом обернула. Ты не тревожься: денег добуду.
Он сказал: «Денег добуду», а Елена подумала: «Опять запрется в своей келье, а потом ненароком выйдет с круглым свертком под мышкой и пойдет из дому подчеркнуто твердым шагом, глядя вперед. И так сверток за свертком. Говорят, до войны у Патрокла была необыкновенная коллекция черно-белой графики».
– Хочу показать ей Егорку, – сказал Патрокл, имея в виду Поливанову.
Агнесса Ксаверьевна Поливанова (в свете просто: Поливанова 1-я) была закадычной подружкой Ильи Алексеевича, карточным партнером, поверенной всех самых сокровенных дел. Душа смятенная, Агнесса Ксаверьевна неожиданно оказалась очевидицей события, которое явно не было рассчитано на ее маленькое сердце: в прошлую среду на рассвете в дом вторгся взвод латышей. В автомобиль, что стоял у подъезда, погрузили сундук с личной корреспонденцией Поливанова 1-го, ларец с фамильным золотом, рядом поместили самого Поливанова и увезли. Двумя днями позже Поливанов 1-й вернулся, как говорят, под расписку, однако без сундука и, разумеется, без ларца. Так или иначе, а с той злополучной ночи Агнесса Ксаверьевна постоянно ловила себя на том, что прислушивается к шуму автомобилей и вздрагивает при звуках автомобильного рожка. Она ходила по дому тихая, смотрела на мужа влажными глазами, точно видела в последний раз.