– Что будет практически, я представляю, – возражает Литвинов. – Меня интересует лояльность Тейлора как таковая. Есть она в природе?

– Скорее… есть.

– Он вас еще не приглашал к себе? Пригласит. Имейте в виду, что у семьи Тейлора… русские традиции. Сегодня это выражается в том, что именно в доме Тейлора собираются члены русского клуба во главе с сэром Джорджем Бьюкененом…

Подошел человек с синими сединами, показал на часы:

– Господин посол, ваше время истекло, но пять минут я могу взять на себя.

– Благодарю вас, мистер Кейк.

Но как Литвинов использует эти пять минут, которые великодушно предоставил ему человек с синими сединами?

– Послушайте, Белодед, все хотел вас спросить, какими пистолетами вы увлекаетесь? – спросил Литвинов. – Браунингами или кольтами? Если память мне не изменяет, вашей страстью были кольты?

Петр рассмеялся. Наверно, это характерно для Литвинова. В тот раз он запомнил эту деталь: дипломат, увлекающийся кольтами. В его сознании Белодед отождествляется с этой страстью.

– Нет, зачем же кольт и браунинг, сейчас есть великолепная машина смит-и-вессон, – заметил Белодед.

– И вы, конечно, были у лондонских оружейников и видели ее?

– Видел.

– И я увлекался когда-то оружием! Но об этом. – Литвинов помедлил, оглянулся вокруг, – в другой раз.

Они быстро пошли от окна.

– Вы видели этого мистера Кейка, который так любезно предоставил нам эти пять минут?

– Да, разумеется.

– Простая и верная душа, хотя и работает здесь не первый год, – произнес Литвинов, пытаясь обнаружить взглядом человека с сиянии сединами, который, видимо, на минутку вышел в коридор.

– Между прочим, он относится к нам не без симпатий, и я ему верю. Ему ведь незачем хитрить. – Литвинов посмотрел на распахнутое окно. – У меня такое впечатление, что еще на этой неделе мы с вами встретимся под чистым небом.

Тейлор пригласил Петра к себе.

Хочешь не хочешь, а продолжишь спор с Репниным: для Петра британская столица сейчас именно остров необитаемый. Для Петра – не для Тейлора. За Тейлором – ревнивое участие родного города, сонм друзей и советчиков, многоопытный Форейн-Оффис. За Белодедом только он сам, Белодед. Нет, здесь девятнадцатый век ни при чем! И многомесячные поездки на перекладных, и длинные российские дороги, и полосатые столбы упомянуты не к месту! Все может обернуться так круто, что ты окажешься один. Короче, в посольстве пожар и судьба большого дела, которое тебе доверено, как собственная судьба, в твоей власти.

В семь вечера Петр был на Бейсуотер. Подъезд трехэтажного каменного дома, чем-то напоминающего гостиницу. На звонок вышел Тейлор.

– Простите, что я не при галстуке – работал… – как это по-русски? – до седьмого пота! – молодой дипломат одет с изысканной простотой. Небрежность его домашнего костюма рассчитана. – Подписал гору бумаг и могу съесть вола!

Тейлор не рисуется: ему действительно кажется, что он много работал и имеет право быть довольным собой. На взгляд Петра, гордость Тейлора наивна: вряд ли ему ведом смысл слов, которые он произносит, – «до седьмого пота».

Они идут по дому. На улице полдень с облачным небом, а тут сумерки. В гостиной портрет человека в жабо – наверно, далекий предок. По лицу разлился румянец, в то время как губы посинели. Румянец бело-розовый, стариковский, от холодной спальни, в которой, по английскому обычаю, должно быть, спал предок. Впрочем, синие губы тоже от холодной спальни. Если бы можно было заглянуть чуть-чуть вперед, то нетрудно установить: синие губы предрекли почтенному предку кончину – предок умер в своей спальне, окоченев, – английская смерть для знатных и, пожалуй, незнатных. А сейчас предок задумался, смежив набухшие веки и сжав губы. Где-то волнистое жабо слилось с волнистой кожей лица – из жабо торчат только глаза, выражающие и норов и упорство, да старушечий рот, исполненный неутоленной гордости и презрения, на века и века вперед – презрения. Сколько поколений Тейлоров обречены ходить под взглядом этих глаз и нести на себе это презрение?

– Не нашли ли вы хорошего покупателя пеньки? – спросил Петр. Он решил заплатить Тейлору за его остроты сторицей.

– Нет, я хочу говорить о пеньке в той мере, в какой она относится к дипломатии, – парировал Тейлор.

– Но предметом нашего разговора будет пенька, мистер Тейлор, – настаивал Петр.

– Дипломатия, мистер Белодед.

Два часа пополудни слишком поздно для ленча, впрочем, в Лондоне час ленча у каждого свой: у докеров в двенадцать, у клерков Сити в двенадцать тридцать, у деловых людей – между часом и двумя. Что же касается Тейлора, то он лишен предрассудков и по необходимости может сесть за стол в одно время с докерами, клерками или деловыми людьми.

Человек с красным затылком, накрывавший на стол, художник: сочетание добрых кусков мяса, зажаренных на сильном огне, со свежеподжаренным хлебом и искристой грудой зеленого салата хорошо и по краскам.

Тейлор приглашает гостя к столу – он накрыт в комнате рядом.

– Мистер Белодед, как вы знаете, я вчера был у господина Литвинова. Я подробно изложил ему предложения об обмене и просил дать телеграмму в Москву. – Речь Тейлора текла довольно гладко; самые гладкие речи мистера Тейлора, как успел уже убедиться Петр, были самыми важными, он возлагал на них известные надежды и репетировал. – Он сказал, что из тюрьмы ему депеши посылать трудно, – все той же безупречной скороговоркой произнес Тейлор. – Не думаете ли вы, что для вас это было бы удобнее, господин Белодед?