А рядом шла Елена, и крылья ее бровей были необычно спокойны. Петру хотелось думать, что она Могла бы быть хорошим товарищем. И еще думал Петр: смогли бы они стать друзьями. Кира и Елена? Кажется, он нашел слово, которое искал: друзьями! Вот приедет Кира в Россию, и первое, что он сделает, приведет ее к Елене. Как она там и какой час сейчас в Глазго? Девять? Еще не спит. Лежит на софе, положив перед собой томик Лермонтова? Или захлопнула Лермонтова и смотрит на солнце, что удерживается на макушке сосны! Откуда пришло это солнце и где оно было два часа назад: в далекой России? Что делает сейчас Петр и думает ли о ней?

Петр смотрел на Елену. Она шла поодаль, подняв лицо, и снежинки запорошили брови, набились в волосы. Быть может, для всего ее облика характерны эти брови, неубранные, почти сомкнувшиеся у переносья? Эти брови больше, чем что-либо иное, передавали характер Елены, страсть, пренебрежение к мирским радостям.

– Что это вы ополчились на дядю Илью? – Она оглянулась, указывая на свой дом. – Я люблю его, Патрокл, как добрый конь Казбича, «он не изменит, он не обманет…»

– Почему Патрокл? – спросил Петр.

– По этой же причине, – ответила она. – Не изменит…

Петр молча шел рядом. «Он не изменит, он не обманет. Не изменит…» – хотелось повторять за Еленой. «Не изменит…» Наверно, старший Репнин ближе Елене, ее девичьим бедам и радостям, ее тайнам. Отец слишком ушел в себя, чтобы быть с дочерью. В душу отца, как в железную дверь, не достучишься. Илья мягче, но добрее ли?

Петр спохватился: молчание делалось неловким.

– Хотя это звучит необычно, мне нравится сравнение Ленина с Кутузовым, – сказал Белодед Репнину, который поравнялся сейчас с Петром и Еленой. Репнин не ответил, а Петр подумал: он понимает, ничто так не способно парировать дерзкую фразу, как молчание. – Чтобы дипломат действовал во всю силу средств, отпущенных ему богом, – продолжал Петр: ему хотелось взломать молчание Репнина, – он должен верить: любой успех в его власти.

– А по мне, Лениным может быть только Ленин, а Кутузовым – Кутузов, – сказал Репнин.

Не вызывал ли Репнин Петра на спор?

– Я хочу сказать, что дипломат новой России только тогда сможет сделать все, что в его силах если он свободен в действиях своих.

Репнин держал воротник у рта – он боялся простудить горло.

– А я как раз с этим и не согласен, – сказал он и, подняв голову, посмотрел на Чичерина, который садился в автомобиль. – Впрочем, у нас еще будет время развить эту тему, – добавил Репнин с тем веселым радушием и одновременно твердостью, с какими были произнесены им и остальные слова, адресованные Петру.

Когда автомобиль минул Каменноостровский, Чичерин спросил Петра:

– Как вам братья? Я бы хотел, чтобы в завтрашнем разговоре на Дворцовой участвовал младший Репнин.

– Но готов к этому Репнин? – спросил Петр.

Чичерин не ответил. Он с тревожной сосредоточенностью взглянул на Петра и привалился к спинке сиденья. Петр вспомнил, что последние сутки Чичерин едва ли сомкнул глаза. Минувшая ночь и утро прошли в переговорах с Брестом по прямому проводу. В Наркоминделе на Дворцовой аппарата не было, и Чичерин говорил с Брестом из дворца, напротив. Уже в предутренний час Петр видел, как он возвращался через площадь. Дул ветер, жестокий, почти бесснежный Чичерин шел, приподняв воротник, погрузив руки в карманы. Поодаль поспешал молодой солдат с винтовкой. Винтовка была у солдата на ремне за плечом. Солдат шел вприпрыжку и, обогнав Чичерина, останавливался, дожидаясь спутника. Чичерин шел медленно. Когда ветер усиливался, он поворачивался спиной, чуть сутулой. Ему нелегко было совладать с ветром – он очень устал в эту ночь.

Видно, сон, который шел за Георгием Васильевичем след в след все эти сутки, настиг его сейчас. Он спал. Старая каракулевая шапка была больше обычного надвинута на уши, шарф выбился из-под пальто, обнажив горло. Петр поймал себя на мысли, что ему очень хочется дотянуться до шарфа и закрыть им горло Чичерина. Но Петр сдержал себя: до Дворцовой было еще далеко. Георгий Васильевич мог еще поспать.

Как условились. Репнин собрался к Чичерину в Смольный, где у Георгия Васильевича также была рабочая комната. Но в последнюю минуту позвонили и сказали, что Чичерин ждет Репнина на Дворцовой. Наверно, другой счел бы это за плохую примету (ехать надо на Дворцовую!), но Николай Алексеевич был спокоен. Однако, когда, входя в министерский подъезд, он увидел старого швейцара, того самого, что… ой, сколько лет сряду открывал перед ним эту дверь, он не испытал прилива душевных сил. И все время, пока поднимался по парадной лестнице, было тяжело в ногах и хотелось опереться о перила.

В коридоре Николай Алексеевич едва не столкнулся с англичанами – военным и штатским. Военного Репнин видел тот раз в английском доме у Троицкого (коричневые краги и волосы, разделенные на темени безупречным пробором, очень приметны), штатского… да не Локкарт ли это? В самом деле, не Брюс ли Локкарт? Как установил Репнин только что, он был много моложе военного, несмотря на позднюю зимнюю пору, одет в светло-серый костюм.

– Кто этот странный господин в сером костюме? – спросил Репнин Чичерина.

– Успел встретить? Локкарт. Брюс Локкарт. Ты полагал, что он должен быть обстоятельнее? – спросил Чичерин. – В прошлом почти генеральный консул, ныне в известной мере посол.

– Да, пожалуй, – подхватил Репнин.

Чичерин сдавил ладонями виски – жест раздумья, жест усталости.

– Я допускаю, что в Москве он был обстоятельнее, хотя положение генерального консула много скромнее того, которое он занимает сейчас, но нынче он не имеет права быть таким.

– Принять облик посла – значит сковать себя, а от него нынче требуется подвижность, – заметил Репнин весело.