Сэйри спросила:

— Муж сказал, что мы не поедем?

— Да, сказал.

Снова послышался ее низкий, звучный голос:

— А я настаивала, чтобы ехать дальше. Мне из этой пустыни живой не выбраться, зато у него она была бы уже за плечами. А он не хочет. Он не знает. Думает, я поправлюсь. Он не знает.

— Он говорит: не поедем.

— Да, — сказала она. — Он упрямый. Я тебя позвала, чтобы ты прочел молитву.

— Я больше не проповедник, — тихо проговорил Кэйси. — Мои молитвы не помогут.

Она провела языком по пересохшим губам.

— Я была в палатке, когда умирал старик. Тогда ты прочел молитву.

— Это была не молитва.

— Молитва, — сказала она.

— Проповедники таких не читают.

— Молитва была хорошая. Прочти такую и для меня.

— Я не знаю, что говорить.

Она закрыла глаза и через минуту снова посмотрела на него.

— Тогда помолись про себя. Вслух не надо. Помолись без слов.

— У меня нет бога, — сказал он.

— У тебя есть бог. Ты не знаешь, какой он, но это неважно. — Проповедник склонил голову. Она боязливо следила за ним. И когда он поднял голову, напряжение исчезло у нее из глаз. — Вот и хорошо, — сказала она. — Мне это и нужно было. Почувствовать, что есть кто-то рядом… почувствовать молитву.

Он мотнул головой, точно прогоняя от себя сонливость.

— Не пойму я.

А она сказала:

— Но ты… ты знаешь?

— Знаю, — сказал он, — знаю, а не пойму. Может, пройдет несколько дней — ты отдохнешь, и тогда вы поедете дальше.

Она медленно покачала головой.

— Во мне уж ничего не осталось, кроме боли. Я это знаю, только ему говорить не хочу. Он будет горевать. А сделать все равно ничего нельзя. Может, ночью, когда он заснет… Проснется, все-таки легче.

— Хочешь, я не поеду, останусь с тобой?

— Нет, — ответила она. — Нет… Знаешь, в детские годы я хорошо пела. В наших местах все говорили, что я пою не хуже самой Дженни Линд. Бывало, придут послушать меня. Поёшь, а люди стоят рядом, и кажется, будто ты от них неотделима. Так мне становилось хорошо тогда. Не каждому дано это почувствовать. И полноту такую в сердце, и близость к людям. Я тогда все надеялась, что буду петь в театрах, да нет, не сбылось. И хорошо, что не сбылось. Когда я пела для них, никто между нами не вставал. Вот поэтому я и попросила тебя помолиться. Захотелось мне еще раз почувствовать такую близость. Песни, молитва — это одно и то же. Жаль, ты не слышал, как я пела.

Проповедник посмотрел на нее, заглянул ей в самые глаза.

— Прощай, — сказал он.

Она кивнула ему и плотно сжала губы. И проповедник вышел из темной палатки на слепящий солнечный свет.

Мужчины были заняты погрузкой. Дядя Джон стоял на платформе, а остальные подавали ему вещи. Он аккуратно рассовал их по местам, стараясь, чтобы получилось как можно ровнее. Мать выложила свинину на сковородку, а Том с Элом сходили к реке и отмыли оба бочонка. Они привязали их к подножкам грузовика, налили водой и прикрыли парусиной, чтобы не расплескать в дороге. Все было уложено, кроме брезентового навеса и матраца, на котором спала бабка.

Том сказал:

— С таким грузом наш рыдван обязательно перегреется. Нам без запаса воды нельзя выезжать.

Мать раздала всем вареную картошку, вынесла из-под навеса небольшой мешок сырой — все, что осталось, — и поставила его рядом со сковородкой, куда была выложена свинина. Все ели стоя, переминаясь с ноги на ногу и остужая на ладонях горячие картофелины.

Мать ушла в палатку Уилсонов, пробыла там минут десять и вернулась.

— Пора ехать, — тихо сказала она.

Мужчины зашли под брезентовый навес. Бабка спала с широко открытым ртом. Они осторожно подняли матрац и положили его на самый верх грузовика. Бабка подобрала свои костлявые ноги, но не проснулась.

Дядя Джон и отец перебросили брезент через верхнюю перекладину, так что получилось нечто вроде небольшого навеса, и привязали его к боковым планкам. Теперь все было готово. Отец достал кошелек из кармана и вынул из него две помятых бумажки. Он подошел к Уилсону и протянул ему деньги.

— Вот, примите от нас это и… — он показал на свинину и мешок с картошкой, — и это.

Уилсон потупился и дернул головой.

— И не подумаю, — сказал он. — У вас у самих мало.

— На дорогу нам хватит, — сказал отец. — Мы не все отдаем. А приедем на место, там будет работа.

— И не подумаю брать, — повторил Уилсон. — Лучше не уговаривайте — разозлюсь.

Мать взяла у отца обе бумажки. Она аккуратно перегнула их пополам, положила на землю, а сверху поставила сковороду со свининой.

— Вот они где будут, — сказала она. — Если вы не возьмете, возьмут другие.

Уилсон повернулся, не поднимая головы, и зашагал к своей палатке. Он прошел внутрь, и полы за ним захлопнулись.

Они подождали еще несколько минут.

— Надо ехать, — сказал Том. — Сейчас, верно, уже около четырех.