Каждый год, идет война или нет, повторялось это знакомое действо, и повторение его почему-то приносило успокоение.

Сельма попросила простыню, фонарик, приглушила газовые лампы – сейчас зрители увидят театр теней.

– Доктор, доктор, у меня болит горлышко! – Полли Эскью шагнула за простыню «к доктору», Сельма попросила ее открыть рот и «вытащила» оттуда щетку для волос, которую тут же предъявила публике. Полли радостно отозвалась: – Вот так гораздо лучше!

Затем подошел Джимми Каугил и тоже шагнул за простыню.

– Доктор, доктор, у меня болит животик!

– Ну-ка, ложись на кушетку, – распорядилась Сельма и «вытащила» парочку ножниц для стрижки овец (помахала ими перед зрителями), потом молоток (с грохотом опустила его), потом – под хохот зала – веревочку муляжных сосисок, а после продела нитку в огромную «иголку» и зашила больного.

Джимми подскочил, довольно потирая живот:

– Ага, так-то лучше!

Зрители хлопали. Сельме нравилось их веселить. Старики – самая благодарная аудитория. Так что разыграли еще шесть сценок, а затем поднялась Элви Бест, и по рядам пронесся стон. Дочь главного устроителя всего этого пиршества не может не выступить. Но после нескольких аккордов, которыми она попыталась изобразить «Будь благословен этот дом», публика с тоской принялась поглядывать в сторону двери.

Обстановка опять накалялась. Гай смотрел на мощные танки – похожие на огромных железных чудовищ, переваливаясь на неровной земле, они ползли всё дальше и дальше вперед. О наступлении говорить пока было рано, но врага дюйм за дюймом выдавили на гребне Типвал, и это можно считать началом победы. Да, они продвигались следом, в надежде на штурм и прорыв, поспевала пехота, но непрерывные дожди и грязь под ногами, словно в болото, засасывали все их усилия. Немцы не торопились отступать, и фронт снова завяз.

Как далеко отсюда дом! Письма Сельмы полны радости по поводу сбора урожая. А его глазу виден отсюда лишь один урожай – искалеченная плоть и кости, груды металла и техники. Прибывшие новобранцы оказались совсем не приспособленными к здешней жизни, их приходилось чуть ли не за руку провожать на наблюдательные пункты.

Он старался внедрить в их сознание необходимость заботиться о ступнях, научиться управляться с противогазом – ветераны делали все это автоматически, но никому не хотелось давиться от нехватки воздуха в противогазах старого образца. Он и сам ненавидел то чувство, когда ты оказываешься будто в ловушке, но у него теперь есть компактный респиратор с гибкой трубочкой в рот, он обвязывается вокруг груди, а на лицо крепится маска, предохраняющая глаза. Так гораздо удобнее, только вот средство это еще новое, недостаточно проверенное. А хуже всего непролазная грязная жижа и дощатый настил поверх. Коричневое месиво, все равно что густая каша: пробираешься иной раз в ней по пояс, еле ползешь, а жижа исторгает из смрадных недр частицы ада – мертвые тела, шлемы, оторванные конечности. Порой казалось, остатки его боевого духа испаряются, упираясь в тупое оцепенение, одеревенелость всех чувств и предательскую подавленность, но он твердо знал, что показывать этого ни в коем случае нельзя.

Может быть, война каждому открывает свой счет – где мы храним мужество… и это мужество в подобных условиях расходуется быстрее обычного? Ему казалось, день ото дня его счет пустеет, и если он не встряхнется, то вот-вот залезет в кредит, банкрот объявит о перерасходе средств. Как же трудно всегда бросаться в укрытие самым последним, когда вокруг свист снарядов, а ты должен личным примером показывать, что это нормально, что воевать, не теряя мужества, – это возможно.

Сегодня трудно даже переставлять ноги, выносить вперед сначала одну, за ней другую. Он еле плелся обратно, проверив наблюдательный пост на передовой. Тщетно старался нащупать какую-нибудь опору, хоть на что-то перевалить свой вес. Сгущались сумерки. Он споткнулся, уронил почти всю амуницию в мерзкую бурую жижу и тут же, кляня все на свете, принялся с трудом собирать. Первым делом он стал нашаривать защитную маску, как вдруг ветер донес до него знакомый едко-ананасовый запах, и он увидел ползущее на него зеленое облако.

Проклятье! Мерзавцы опять рвут газовые снаряды, а части его противогаза утонули в грязном болоте.

– Газы! Газы! – закричал кто-то.

Гай сделал попытку броситься вон от тошнотворного облака, беззащитный против него. Он слишком хорошо представлял себе последствия, и страх придавал ему сил, толкал сквозь топкую жижу, но с каждым вдохом движение становилось трудней и трудней, он спотыкался и понимал: один неосторожный шаг будет стоить ему жизни. Да, без защиты дыхания долго он не протянет.

– Сюда, сэр!

Он почувствовал, как чьи-то руки втягивают его в прорытый туннель и волокут сквозь толстую пелену дыма, глаза и горло жгло как огнем.

– Только не трите глаза, сэр, и постарайтесь откашливаться…

Кто-то связал ему руки, чтобы он не разодрал себе нестерпимо зудящее горло.

Неужели ему уготована такая вот гибель – от подлого газа в размокшей грязи? Не пасть смертью храбрых в бою, а заживо скиснуть в этой вонючей окопной дыре, жалко глотая воздух, задыхаясь от пламени в горле, проклиная весь белый свет? Нет, так не должно быть.

Кто-то положил ему на глаза влажную тряпочку, чтобы немного унять жжение. Он пытался что-то сказать, но не мог выдавить ни единого звука, лишь ртом хватал воздух – ну какой он командир для солдат? Совершенно бесполезный, ставший для них обузой. Ну и пример же он им подает – весь перемазан грязью, в корчах от боли, а на теле ни одной ссадины!

Путь до медицинского пункта был просто кошмаром из жуткого сна. Голова болталась, словно вот-вот отвалится. Ему хотелось кричать, но он только беспомощно шлепал губами. Он навидался мужчин, принимающих смерть от хлора, – смерть медленную и мучительную. Его шансы выжить были ничтожны, даром что ему удалось не погибнуть сразу на месте.