Какой эгоизм предаваться таким мыслям, когда родной брат лежит мертвым… И мать наверняка сломлена горем – как сохранить твердость духа, не броситься ее утешать? Но нет, это теперь ее жизнь, не его. Он напишет доктору Макензи, попросит выяснить обстоятельства гибели и заодно предупредит его, что не собирается возвращаться под именем Энгуса.

Он стал сиротой, и теперь его переполняло чувство вины, что он написал такое жестокое письмо брату. Но с сегодняшнего дня он отвечает только за себя, может жить как заблагорассудится, ни с кем не считаться – даже с Сельмой.

Кто знает, быть может, она просто плод его юношеского воображения. Все, с прошлым порвано, оглядываться назад нельзя – нельзя сидеть и стенать над тем, как могло бы быть и чего нет. Ничто больше не привязывает его к Вест-Шарлэнду, одни лишь печальные воспоминания, и нет такого закона, который предписывал бы ему возвращаться.

Он сам оплачет брата, не разделит ни с кем своего горя. Всю оставшуюся жизнь он будет скучать по нему, но Энгус погиб, гоняясь за своей мечтой. Что ж… Чарльз Вест должен жить теперь за обоих.

Хестер едва нашла в себе силы выкопать яму у дальней ограды розария – достаточно глубокую, чтобы похоронить в ней пропитанную кровью форму Энгуса. Сверток в коричневой бумаге, словно из прачечной в Совертуэйте, пришел спустя две недели после полученной телеграммы.

Она развернула бумагу, не зная, какой ужас она скрывает. Смрад запекшейся крови, грязи и сырости заставил ее с отвращением отпрянуть. Живое не может так пахнуть. Так пахнут смерть и разложение.

Брюки и китель были разорваны, не хватало рукава и одной штанины. В сверток милосердно не вложили исподнее, но она тут же представила себе истекающего кровью, разорванного на части сына. Разум отказывался принимать остальное.

Фуражка смята, пропитана кровью и потом. Да как они смеют отправлять семье такое непотребство? Только ремень и пряжка не пострадали. Она сохранит их. И письма, конечно.

Мои сыновья, мои прекрасные сыновья погибли, рыдала она, не желая глядеть на изуродованную форму и не в силах отвести от нее глаз. Нет в сражении никакой славы – одни окровавленные конечности, порванные сухожилия, переломанные кости, страдания. Думал ли он о ней, умирая там, в грязи? Вот она закапывает в землю его одежду, и та сгниет, станет частью земли. Когда-нибудь она посадит розы на этом родном холмике.

Она сидела, нежно прижимая к себе офицерский планшет, поглаживая его и глядя на темную землю. После того как Энгус погиб летом 1917 года во второй битве при Ипре, всякая надежда на то, что Гай помирится с ней, пропала. Гибель сына утянула за собой всю семью в смрадную жижу Пашендейля.

Личные вещи Энгуса прислали с соболезнующим письмом от командира. В самые тяжкие минуты она размышляла, не послужило ли ее собственное письмо, в котором она рассказывала об исчезновении Гая, поводом для безрассудства.

Письмо командира она выучила наизусть.

«Дорогая леди Кантрелл.

Писать такое письмо родителям офицера, с которым служил, всегда очень трудно, но, быть может, вас хоть отчасти утешат мои слова. Ваш сын был замечательным товарищем. Меткий стрелок, пример для бойцов. Мне не случалось видеть, чтобы он хоть раз дрогнул. Он отлично понимал свой долг и добровольно вызвался пойти в разведку на нейтральную территорию. Чтобы пойти навстречу неизвестности, в полной темноте, нужно особое мужество, но Гай решительно устремился вперед, презрев опасность. Потеря такого храброго офицера – это большое горе для нас всех. Вероломство противника не позволило нам сразу перенести останки в наше расположение, но чуть позже бойцы его батальона отважились выбраться за ними.

Его похоронили со всеми почестями, как положено офицеру, прозвучал салют. Я надеюсь, мой рассказ хотя бы немного смягчит боль утраты для вас и для его брата-близнеца…»

Падре, тоже написавший несколько строк, вложил в конверт и несколько писем Энгуса – среди них было письмо, которое Гай написал ему из лечебницы, полное гнева и отчаяния, подробно рассказывающее, что с ним происходило в Ватерлоо-хаусе и как он очутился в Хольт-парке под вымышленным именем. Унижение от ее визита туда до сих пор больно саднило.

Она первым же поездом кинулась в Уоррингтон, схватила кеб и полетела в лечебницу, надеясь, что страшные вести, которые она везет, все-таки изменят настроение Гая и он придет в себя. Их осталось всего двое, они должны держаться друг друга, утешать в горе, вместе искать силы смотреть в будущее. Она даже готова была не разоблачать его и называть новым именем.

В приемной она представилась и потребовала, чтобы ее немедленно проводили к сыну. Секретарь лениво смерил ее взглядом, предложил присесть и, выглянув в коридор, крикнул кому-то: