Мирина недоуменно наблюдала за тем, как Парис исчез за занавеской и мгновением позже вернулся, неся что-то, завернутое в ткань. Подбросив в очаг несколько поленьев, Парис опустился на колени перед огнем, чтобы развернуть ткань и показать Мирине два предмета, скрытые внутри. Одним из них оказалась скромная глиняная бутыль, запечатанная воском, а вторым – золотой кубок, украшенный драгоценными камнями. Видя то робкое почтение, с каким Парис касался кубка, она предположила, что это не обычная посуда для царского питья, но нечто, наделенное определенной магией.

– Вот. – Парис протянул кубок Мирине и сломал восковую печать на горлышке бутыли, а потом налил в кубок самую темную, самую вязкую из всех виденных Мириной жидкостей. После этого он торжественно произнес: – Ты – чаша, а я – вино.

Когда же Мирина открыла рот, чтобы спросить, почему не наоборот, Парис прижал палец к ее губам с предостерегающим видом:

– Пей.

Мирина отпила, но лишь глоток, а остальное выпил Парис, слегка скривившись.

– Извини, – сказала Мирина, – но мне бы не хотелось пить это еще…

– И не надо. – Парис опустился на колени, чтобы снова завернуть бутыль и кубок в ткань. – Я тебе не сказал… Уверен, этот вкус не отпускал многих невест в их первую брачную ночь… Как будто им и без того не хватает страхов.

Мирина уставилась на него во все глаза:

– Это… Это значит, что я теперь твоя жена?

Парис медленно поднялся и почтительно поцеловал Мирину. Потом взялся за края одеяла, в которое она продолжала кутаться, и мягко снял его с плеч девушки.

– Не совсем, – прошептал он, окидывая девушку взглядом с головы до ног. Затем подхватил ее на руки и, шагнув к кровати, добавил: – Но к концу ночи ты ею станешь.

Когда Мирина проснулась, комнату заливал солнечный свет. Моргая от яркого света, она огляделась в поисках его источника и обнаружила, что, пока она спала, кто-то открыл ставни. Рядом с ней лежал Парис, улыбнувшийся при виде ее смущения. От взгляда на Париса по телу Мирины промчалась молния наслаждения, оставившая за собой тлеющий след смущения при воспоминании о ночи и умчавшаяся на трепещущих крыльях.

Снова спрятавшись под мягкой шкурой, укрывавшей их обоих, Мирина прижалась лицом к шее Париса и почувствовала, как он посмеивается.

– А я думал, – сказал он, целуя ее в висок, – что мы уже избавились от этой твоей застенчивости. – Он провел ладонью по спине Мирины, привлекая девушку к себе. – Может, нам следует устроить на нее новую охоту? Она явно где-то еще прячется.

Мирина хихикнула, когда ощутила прикосновение его руки.

– Без сомнения, – промурлыкала она в ухо Парису, – ты успел удачно поохотиться этой ночью… Но позволь мне еще ненадолго сохранить свою скромность, чтобы я не стала чужой для самой себя.

– Отлично, – согласился Парис, ложась на нее сверху. – Сохраняй свою застенчивость, если уж так нужно, но только в том случае, если ты позволишь своему ненасытному мужу обладать всем остальным.

Позже, когда они оба снова спокойно лежали рядом, Мирина прижала руку к сердцу Париса и сказала:

– Подумать только, что мне пришлось уехать так далеко от всего, что я знала… И обнаружить, что мой дом всегда был здесь, всегда ждал меня.

Парис повернул голову, чтобы заглянуть ей в глаза:

– Расскажи мне о тех людях, которых ты знала прежде. О твоих родителях, семье…

Мирина натянула пушистое одеяло на них обоих.

– Их всех уже нет в живых. Моя сестренка Лилли… – Мирина на мгновение умолкла, охваченная внезапной грустью. – Она единственная, кто у меня остался.

Парис поцеловал ее в лоб, потом откинулся назад и уставился в потолок.

– Ты счастливица, – сказал он, и его голос стал ниже от ноши, которую видел только он сам. – Никто тебя не ждет, никто ничего от тебя не требует, не судит тебя. Ты свободна.

Желая рассеять внезапную мрачность Париса, Мирина под одеялом погладила его грудь:

– Уже нет.

– Но ты все равно свободна. – Он сжал ее руку, но был еще явно не готов продолжить их игры. – Этот дом… Ты и я… Это и есть свобода. Мы оба сами решили быть вместе, и мне хочется… – Он поднес руку Мирины к губам, нежно целуя. – Мне хочется, чтобы мы могли просто лежать здесь, как сейчас, до конца времен.

Они провели в домике среди холмов три ночи. Днем Мирина старалась как могла развлечь своих сестер, но, несмотря на их благожелательность и веселые замечания, ясно было, что все они – даже Лилли – начинают томиться этим горным уединением.