— Большой акула...

– Сажени в три с лихвой будет, – определил Афанасий. – С почином тебя, Сулль Иваныч!

Сулль положил обе руки на тушу, оглядывал всю ее, засмеялся:

— Да, да. С почином! – И поднял смеющиеся глаза. – Всех с почином!

Афанасий развел руками:

— А мы, коль не так что делали, – извиняй.

– Ни-че-го! – Сулль был щедр. – Все есть очень хорошо.

– Сулль Иваныч! – подал голос Смольков. – Не понял я: зачем кровь в воду спускали? – Он стоял у кормы одиноко. За кутерьмою ловли о нем позабыли как-то, и он, вероятно, хотел о себе напомнить.

Сулль от туши не оглянулся.

– Для запах. Будут еще акулы. Скоро будут!

– Еще?

– Да, да. Еще! – Сулль смеялся странно как-то.

И Андрей не понял: или Сулль действительно рад был – будут еще акулы, или ему в удовольствие было Смолькову сказать об этом.

Домой возвращались в сумерки. День по времени еще не угас, но тучи спустились к самому морю, шли низко, отяжеленные, наглухо закрывали небо. Ветер стал беспокойным.

Смольков на руле управлялся с парусом, остальные спешно работали: Сулль подгонял.

Втроем акулу взваливали на лежбище: Афанасий ей плавники отрубал, Андрей клал их в сторону, Сулль вдоль хребта надрез делал. И, отсекая мясо, они натужно сдирали шкуру: острый нож быстро тупится, не режет, рвет только, и Сулль тут же о шкуру поправляет лезвие. Андрею такое в невидаль.

А снег – не зимний, пушистый, крупа с дождем – навалится вдруг порывом, метет, нахлестывая, колючий и злой, закрывает пеленой дали: не видать свету белого.

– Поспешать! Поспешать! – подгоняет всех Сулль.

Голова акулья кладется в сторону, возле шкуры, Сулль вспарывает ножом брюхо туши, возится в нем, достает темно-серую печень, огромную, сваливает ее в подставленную Андреем бочку. Шняку качает сильно, Сулль ножом неверный надрез сделал, и из брюха вдруг прорвалась, потекла на лежбище жидкая каша акульего жора. Дыхнуло густым, застоявшимся смрадом, повело челюсти, вызывая рвоту.

Афанасий, торопясь, сгребал метлой жор за борт, воротил от него нос.

– Ну и вонищу в себе таскает. Как нужник проглотила.

А Сулль будто не видит, вдоль туши ножом пластает, вынимает хребет, обрезает вокруг него мясо. Акула – громадина, а костей совсем нет.

– Помогай! – торопит Сулль.

Втроем они сталкивают остатки в море. Вода за бортом рядом: руку лишь протяни – коснешься. С грузом шняка осела и теперь с волны на волну тяжело вздымается.

Афанасий, как тушу столкнули, руки отер, почесал затылок.

– Запас-то у шняки того... маловат.

Голос и поза Афанасия виноватые, азарта былого и след простыл.

На лове разгоряченно работали. Бросали крюк в воду, и акулы, ударом наперерез, немедля заглатывали наживку; взбесясь, метались потом, как на привязи, не в силах с нее сорваться. Лебедкой их подводили к борту, разъяренных, приканчивали кротилкой.

Работали истово, молча, словно бы мстя за былой Страх и оторопь.

Когда шняка заполнилась тушами, Сулль сказал:

– Будем ходить домой. – Голос его с хрипотцой, усталый.

Афанасий, разгоряченный:

– Обожди! Половим еще!

– Нет, – Сулль сматывает веревку на барабан, не соглашается. – Погода скоро будет плохой...

Акулы, как стая собак голодных, кружили невдалеке. Их не видно, но вода кое-где взрезалась от плавников: немало их там ходило. Еще бы добыть! Соблазн вправду велик был.

— Бросай, Сулль Иваныч! Возьмем еще парочку! – Глаза у Афанасия опьяненные, как после драки. Нетерпеж его понятен. Хочет еще увериться: страх от вида первой акулы ушел. Но надолго ли?

Сулль подумал, словно прицениваясь к чему-то, и согласился.

А теперь попрекнул с усмешкой:

– Жадность у Афанасия был маленько.

– Не жадность – кровь разыгралась. А ты пошто меня слушал?

– Я уважал Афанасий...

– И забыл, что шняка полна?

– Да. Забыл.

Сулль усмехнулся и взялся за новую тушу, прикрикнул:

– Помогай! Быстро!

И опять взваливали на лежбище тушу, плавники и голову отрубали, сдирали шкуру, вынимали хребет и печень, остатки бросали в море.