Афанасий хохотал от души. Смеялись Сулль и Никита. А из мыльни разливисто и тягуче послышалось:

Пойду ль, выйду ль я,

Пойду ль, выйду ль я-а-а...

Голос Смолькова сорвался. Он закашлялся, заблеял козлом дурашливо и замолчал.

Недавняя стужа, когда даже пальцы отказывались служить, начала забываться. Ее никогда не было. И страха перед зыбкостью шняки на крутых взводнях тоже ними да не было. И щемящей тоски по суше, и горечи от своей бездомности. Только миг настоящего остался.

Но больная нога напомнила: все было. Андрей осторожно снимал штанину. Повязка сдавила ногу, прилипла к ране. Колено кругом припухло. Дрожь зябко бродила в теле.

– Вон что оно, – Никита взял плошку с коптящей ворванью, присел к Андрею. – Болит?

Пройдет! – отмахнулся Андрей.

Никита заботливо осмотрел колено.

– Ничего страшного. Мойся смело, а я мазь тебе принесу. Дня три-четыре – и затянет. – И, прежде чем встать, спросил: – Акул-то бить страшно было?

Андрей поймал его взгляд на ноге Афанасия, понял: знает Никита про случай с акулой. Оттого и их, ссыльных, как дорогих гостей, встречает. Из-за Афанасия. И позавидовал дружбе родственной. Но от внимания Никиты неловко стало. Хотелось ушедшую простоту вернуть, сказать шутейное что-нибудь. Тая боль, выпрастывал осторожно ногу, ответил весело:

– Пережили. В деревне кролей бьют похоже. Палкой по заушам, стукнул – и все.

– Ха-ха-ха! – Афанасия распирал хохот. – Вот это Андрей! Кролей – похоже!

– Что? Кролей? – Сулль не понял. – А, заяц! – И тоже смеялся и вытирал глаза. – Да, да, похоже...

По тому, как Никита смеялся и смотрел на Андрея, ясно стало: Афанасию не попеняет за нож. Он поправил в печи огонь, подбросил поленьев, посмеялся еще со всеми и Андрею сказал:

– Ну, грейтесь ладом да парьтесь, – и смотрел на Андрея не просто по-доброму, а словно впервые видел или заново узнавал. – А я в дом покуда схожу, мазь принесу. – И Никита так и ушел, с улыбкой.

– Хороший человек есть твой брат, – сказал Сулль Афанасию.

Афанасий лукаво мигнул Андрею:

– У нас вся порода такая. Пошли, однако, попаримся.

Мыльня у Лоушкиных просторная, семерым места хватит. Полок с приступками и лавки из досок смолистых, толстых. Большие кадки с горячей и холодной водой. На стенах шайки. На подоконнике ендова с квасом. От каменки жар пышет. Сулль остался мыться внизу, на лавке, а они втроем забрались на полок повыше и сидели притихшие, зябко вздрагивали и ежились от остатков изгоняемого изнутри холода.

– Иеех! – Смольков стал охлопывать себя по бокам. – Табак да кабак, баня да баба – вот в жизни забава. Хорошо-о... Не поддать ли еще?

Афанасий доставал из шайки веники, что обливал кипятком до этого, мял в руках.

– Благодать, заварились. Поддай.

Смольков слез с полка, зачерпнул ковшом воды, ливнул в него квасу и бойко заприговаривал:

– Эх, баня водяная, веники паровые, парься – не ожгись, поддавай – не спались, с полка не свались... На! – плеснул из ковша на раскаленные камни, отпрыгнул в сторону.

Пар взметнулся под потолок, разливаясь клубами, охватил жаром тело. Запахло лесной прелью, травой, хлебом. На лавках в плошках присел огонь.

Афанасий толкнул Андрея:

– Лето, а?

– Угу.

Внизу Сулль сел на лавке верхом, моет голову. Плещет себе из шайки, вздыхает и крякает от удовольствия.

– Иди к нам, Иваныч, – позвал Афанасий.

У Сулля голова в мыле, помотал ею:

– Не-ет.

Смольков изогнулся, ступил тихо, схватил у Сулля шайку с водой и кинулся на полок.

– Ух ты-ы! Банный веник и царя старше! Давайте-ка, кто кого!

Сулль отнял руки от головы, с ходу ткнул ими в лавку, где была шайка с водой, и замер оторопело. Афанасий с Андреем прыснули. Сулль ощупью поискал шайку, позвал тихо, тоненько:

– Афанасий...

Смольков нажаривал себя веником:

– Ух ты-ы! Ох-х! Анна таланна, затычка банна! Правду ли, Сулль Иваныч, – у вас в банях, сказывают, вместях с бабами моются, а?

– Афана-асий! – Сулль звал нараспев, с угрозой.

– Ты меня, Сулль Иваныч? – Афанасий тоже азартно парится, задирает голову, хлещет веником. – Обожди малость, совсем ничего не вижу, глаза застит.

– Вот и мне застит. – Сулль потер глаза и опустил руки. Сидел с опущенной головой.

Андрею жаль его стало. Показал Смолькову и Афанасию, чтобы вениками шумели, слез с полка, крадучись вернул шайку. Но Сулль настороже был. Услышал, слепо взметнул руками, пытаясь его поймать. Андрей отпрянул, будто при игре в жмурки: забытой памятью всплеснулась ребяческая дурашливость; сдерживая рвущийся смех, тронул Сулля с другого бока и взлетел на полок, забыв про больную ногу.