Шрифт:
Он и Она сходят на берег, печальные и пристыженные.
Он. Горе нам! Что мы сделали?
Начальник карантина. Не обязательно что-то делать, чтобы попасть в мелкие неприятности, уготованные жизнью!
Она. Как скоротечны радость и счастье!
Он. Сколько нам придется здесь задержаться?
Начальник карантина. Сорок дней и ночей!
Она. Лучше утопиться в море!
Он. Жить здесь, среди выжженных гор и свинарников?
Поэт. Любовь побеждает все, даже серный дым и карболку!
Начальник карантина(зажигает печь; из нее поднимаются синие серные пары). Я зажигаю серу! Пожалуйте, входите!
Она. О! Мое синее платье потеряет свой цвет!
Начальник карантина. И станет белым! И твои красные розы тоже побелеют!
Он. И твои щеки! За сорок дней!
Она(Офицеру). Тебе это доставит радость!
Офицер. Вовсе нет!.. Твое счастье, правда, стало источником моих мук, но… это ничего — я теперь получил докторскую степень, работаю домашним учителем там, напротив… хо-хо, да-да, а осенью получу место в школе… буду учить с мальчиками уроки, те же самые уроки, что учил все свое детство, всю свою юность, и теперь буду учить, те же уроки, всю свою взрослую жизнь и под конец всю старость, те же уроки: сколько будет дважды два? Сколько двоек без остатка в четырех?.. И так до пенсии, когда время будет тянуться в ожидании обеда и ужина, в ожидании газет,— пока меня наконец не свезут в крематорий и не сожгут…
У вас здесь случайно нет пенсионеров? Это почти столь же ужасно, как дважды два четыре: начинать учиться, уже получив докторскую степень, задавать одни и те же вопросы до самой смерти… (Мимо идет, заложив руки за спину, пожилой господин.) Посмотрите, вот идет пенсионер, он проводит жизнь в ожидании смерти; наверное, капитан, не дослужившийся до майора, или нотариус, не ставший асессором,— много званых, но мало избранных… Он ждет завтрака…
Пенсионер. Не завтрака, а газеты! Утренней газеты!
Офицер. А ему всего пятьдесят четыре года; он еще двадцать пять лет может так ходить, ожидая завтрака и газеты… Разве это не ужасно?
Пенсионер. Что — не ужасно? Что, что, что?
Офицер. Да пусть ответит тот, кто может!.. А я буду зубрить с мальчиками дважды два четыре! Сколько двоек без остатка в четырех? (В отчаянии хватается за голову.) А Виктория, которую я любил и потому желал ей самого большого счастья на земле… Теперь она счастлива, счастлива как умеет, а я страдаю… страдаю, страдаю!
Она. Неужели ты полагаешь, будто я могу быть счастливой, видя твои страдания? Как ты смеешь так думать? Быть может, то, что я проведу здесь сорок дней и ночей, утишит твою боль? Признайся, утишит?
Офицер. И да и нет! Я не могу наслаждаться, когда ты страдаешь! О!
Он. А ты думаешь, мое счастье может быть построено на твоих мучениях?
Офицер. Жалко нас — всех! О!
Все(простирая руки к небу и издавая крик боли, напоминающий диссонирующий аккорд). О!
Дочь. Вечный, услышь их! Жизнь жестока! Жалко людей!
Все(как раньше). О!
На сцене на миг полное затемнение, в течение которого все присутствующие исчезают или меняют места. Когда зажигается свет, на заднем плане виден берег Пролива Стыда, но теперь он в тени. Пролив посредине, а на переднем плане Бухта Красоты, оба ярко освещены. Справа — угол курзала, с открытым окном, внутри — танцующие пары. На пустом ларе снаружи стоят, обняв друг друга за талию, три горничные и смотрят на танцы. На крыльце дома — скамейка, на которой сидит Дурнушка Эдит, с непокрытой головой, грустная, с взлохмаченными волосами. Перед ней — раскрытое пианино.
Слева — желтый деревянный дом.
Возле него двое ребятишек в летних костюмчиках играют в мяч. На заднике на переднем плане виднеется причал с белыми лодками и флаги на флагштоках. В проливе виден белый военный корабль с амбразурами по борту.
Но ландшафт в зимних покровах, на голых деревьях и на земле лежит снег.
Входят Дочь и Офицер.
Дочь. Время вакаций, здесь царят мир и покой! Работа замерла; каждый день праздник; люди в нарядных одеждах; уже с утра музыка и танцы. (К горничным.) Почему вы, дети, не идете танцевать?