— Конечно, благодарю вас! — вежливо откликнулась я. Кажется, он искал любой повод, чтобы лишний раз ко мне прикоснуться. — И, Петтер, возьмите вот это! Нанесите прямо на одежду пять-шесть капель.

Я протянула ему припрятанный пузырек.

— Что это? — поинтересовался Петтер, послушно отвинчивая крышку.

— Мята, розмарин и фенхель, — объяснила я. — Вы ведь устали, а это поможет вам взбодриться.

— Спасибо, Мирра! — в тихом голосе Петтера, в его темных глазах было столько нежности, что у меня защемило сердце. Петтер шагнул прочь, потом остановился, кажется, колеблясь. В этом сарае было столько сильных и неприятных запахов, что улавливать его чувства мне удавалось лишь вблизи. Потом, решившись, он взял с полки бутылку, вернулся и протянул мне: — Выпейте, хоть глоток-два. Это… для храбрости!

Отказываться я не стала, хотя пить хельский самогон — все равно, что глотать огонь.

Зато когда я отдышалась и вытерла слезы, то обнаружила, что «Бруни» уже выкатился из ангара и теперь весело скакал по полю, освещая себе путь прикрученным на носу фонарем.

— Закройте глаза! — крикнул мне Петтер, не оборачиваясь. Голос у него был неожиданно веселый и задорный. Надо думать, мальчишка наслаждался предстоящим полетом.

Я же, каюсь, могла только зажмуриться и молиться всем богам, которых смогла вспомнить.

«Надо было написать завещание!» — мелькнула запоздалая мысль, и мы взлетели.

Последовавшие мысленные комментарии, признаюсь, были нецензурные, хоть и весьма уместны.

Летало это чудо техники, как муха с оборванным крылом. Братья так развлекались в детстве — ловили какое-нибудь насекомое, отрывали одно крыло и потом с интересом наблюдали за вихляющим полетом бедолаги. За такие забавы им доставалось от бабушки, но братьев это не останавливало…

Было страшно. Да что там, было отчаянно страшно! Я вцепилась в поручень и, чувствуя бьющий в лицо ветер, старалась не думать о том, что от падения меня защищает только деревянный настил под ногами.

Холодный ветер высекал слезы из глаз и мгновенно выстудил мою несуразную одежду. К тому же нещадная болтанка заставила меня пожалеть об опрометчиво отданном Петтеру масле мяты. Сейчас бы мятный леденец…

Здешние ночи совсем не такие непроглядные, как в южных широтах, к тому же покрывающий землю снег словно разбавлял темноту. Все внизу виднелось отчетливо: крыши, море, скалы…

Я тяжело сглотнула и зажмурилась. Паника заставляла тело каменеть, тошнота подступала к горлу, и только одна мысль гремела горошиной в моей разом опустевшей голове: «Высота звенит кедрами! Звенит»…

Холод, ветер и снег в лицо, навалившаяся усталость… В конце концов я впала в какое-то сонное оцепенение. К счастью, Петтер в моих указаниях не нуждался: огромный ледник на севере острова сложно не заметить при всем желании.

Очнуться меня заставил резкий рывок, от которого земля (точнее, заменявшая ее обшивка самолета) едва не ушла из-под ног. На неудобной скамеечке я и так чувствовала себя курицей на насесте. Моя развевающаяся шуба, надо думать, походила на крылья.

От резкого наклона я едва не выпала и вцепилась в поручень. И, разумеется, не удержалась от вскрика.

Петтер, каким-то немыслимым образом услышав меня в свисте ветра, на мгновение обернулся.

— Держитесь, Мирра! — отчаянно крикнул он, крутанул руль (или как там называется управление у самолета?), на что «Бруни», казалось, протяжно застонал.

Я осторожно выглянула вниз и обнаружила, что мы летим над морем. Дрейфующие в нем льдины обещали весьма прохладный прием сорвиголовам, которые рискнут искупаться. Теплое течение осталось много южнее. Лететь осталось совсем немного — вдали скалами возвышалась сияющая даже в ночи толща льда.

Петтер боролся с «Бруни», пытаясь заставить его лететь ровно. Но шквальный ветер сводил на нет все его усилия, играл самолетом, как бумажным змеем.

Я изо всех сил вцепилась в поручень. Боги, милосердные мои боги, помогите и защитите!

— Мирра! — пробился сквозь цепенящий ужас голос Петтера. — Прыгайте, быстро!

«Что?! Вы с ума сошли?» — хотела спросить я, но замерзшие губы не слушались.

— Прыгайте! — снова крикнул мальчишка. — Тут невысоко. Ну же!

Я вдруг обнаружила, что машинально повинуюсь его властному тону. Теперь под нами был берег — немногим более приветливый, чем ледяное море. Скалы, снежное поле, узкая кромка прибрежного песка.

От одной мысли, что нужно переступить через край, мне становилось дурно. Ветер сорвал с моих плеч шубу, подталкивал меня в грудь, а я все никак не могла решиться.

Надо думать, Петтеру надоели мои колебания. «Бруни» дернулся, закладывая вираж, и я с воплем полетела вниз…

По счастью, самолет летел совсем низко, к тому же упала я в глубокий сугроб.

Полежала, с некоторым трудом осознав, что осталась в живых. Ничего даже не болело, кроме ушибленного локтя. К груди я прижимала драгоценный саквояж с лекарствами, а также вместительный пакет с продуктами.