Но дни проходили за днями, а Жан, Князь Ночи, не возвращался…

По мере того как они неотвратимо текли к роковой дате, неумолимые, словно воды горных потоков при таянии снегов, лоб Гортензии все глубже прорезала морщина. Такая же морщина, только еще более глубокая, отметила и лоб Франсуа, который, как она видела, теперь почти ежедневно карабкался на скалу, откуда можно было разглядеть крышу хижины волчьего пастыря. Из трубы не шел дым. Да и дверь открывалась лишь трижды, когда работник отправлялся туда в надежде узнать для нее какие-нибудь новости. И следов Светлячка нигде не было, рыжий волк, неразлучный спутник Жана, тоже скрылся. И человек, и зверь словно растворились, поэтому Франсуа не скрывал своего беспокойства, когда Гортензия подошла к нему на огороде, где он окучивал картошку.

– Все это на него не похоже! И потом, он вас слишком любит, чтобы вот так просто покинуть на произвол судьбы, не говоря ни слова…

– Вы чего-то опасаетесь, Франсуа?

– Признаюсь, да! В последнее время все укладывается таким странным образом… Вот посмотрите: по совету Жана вы просите, чтобы аббат Кейроль благословил ваш брак, но аббат вдруг умирает, хотя был еще крепок, ему бы жить да жить. Перед смертью он призывает к себе Жана, и вот теперь исчезает Жан…

– Вы хотите сказать, что с ним что-нибудь должно было случиться? Вы не могли бы побывать в Шод-Эге?

– На прошлой неделе я туда уже ходил. Его и вправду видели. Даже приметили, как он оттуда уехал. Только с тех пор никто не знает, где он, что с ним…

– А его волк? Он с ним был?

– Нет, конечно. Когда приходит весна, Жан его всегда отпускает к своим. Он их король… Ему нужно следить за своей стаей…

– Вы говорите о них так, будто дело идет об обычных зверях? Разве здешние крестьяне не боятся волков?

– Пока их водит Светлячок, а Жан возится с ним, волки в здешнем кантоне не опасны… Если случится что-нибудь плохое, это будет значить, что Жан исчез… навсегда! До сих пор ничего подозрительного не слыхать, надеюсь, так будет и впредь!.. Но, знаете ли, я не очень люблю, когда Жан расстается со своим волком. Зверь – лучшая охрана.

– Но все же какого рода… несчастного случая вы опасаетесь? Кто может напасть на Жана?

Франсуа ответил не сразу. Казалось, он медлил, не зная, как выразить свою мысль. Но Гортензия настаивала, и он решился:

– От башен Лозарга ложатся зловещие тени, госпожа. Особенно на тех, кто действует наперекор желаниям их хозяина…

Гортензия пожала плечами.

– Маркиз не может знать всего. И какая ему выгода ополчаться на вашего друга именно сегодня, а не вчера и не третьего дня? По-моему, незачем чернить его больше, чем он заслуживает. Скорее всего он и понятия не имел о том, что аббат призвал к себе Жана. Лучше бы вы, Франсуа, прямо высказали, что у вас на душе на самом дне…

– Но я же это и делаю!

– Нет. Вы дружите с Жаном и из-за моей матери стали моим другом тоже. А значит, вы не хотите причинить мне боль и намеренно не желаете взглянуть правде в лицо!.. Сейчас я скажу, о чем вы думаете: Жан удалился отсюда намеренно. Жан прячется, чтобы не сдержать обещания, данного при вас. Риск слишком велик…

– Вы так не думаете!

– Ошибаетесь, именно так! И вы тоже! Он меня любит, это верно, но я принесла слишком много потрясений в его жизнь! И он не знает, что со мной делать! Вот и вся правда!

Не отдавая себе отчета, она заговорила громче, и на глаза навернулись слезы. Обеспокоенный столь внезапной вспышкой, этим яростным отчаянием, поднимавшимся в ее груди, Франсуа попытался успокоить девушку:

– Осторожнее, госпожа! Вас услышат, а может, и увидят…

– Конечно! Разве вам неизвестно, вон там, из окна за мной всегда наблюдают. Меня тотчас окликнут, если я под каким-нибудь предлогом попытаюсь пойти туда, откуда меня не видно. Хотите попробую?

– Нет, я вам верю, но ради всего святого, возьмите себя в руки! Клянусь, Жан не способен отречься от того, что обещал. Я в этом уверен. Но у него на этом свете так мало власти и…

Гортензия его больше не слушала. Резко повернувшись, она почти бегом заспешила к дому, пытаясь проглотить слезы, уверенная, что ей неоткуда более ждать помощи. В конце концов все эти люди – только лишь крестьяне, и ни один из них, даже волчий вожак, не имеет достаточно храбрости, чтобы оказаться достойным ее любви. Ни у кого не возникло страстного желания пуститься по дороге опасностей, предназначенной для нее. Потому что, несмотря на все войны и революции, она осталась госпожой из замка, а они вассалами.

Над ней синело ясное, необъятное небо. Ветерок с гор, напоенный запахами трав и смолы, развевал ее светлые волосы, вокруг простирался безмятежный и бескрайний пейзаж, а между тем Гортензия чувствовала себя пленницей, которую охраняют надежнее, чем за решетками и запорами. Ее тюремщики не носят на поясе ключей, но полновластны как никто, ибо они суть страх, предрассудки, эгоизм и равнодушие. Любовь Жана оказалась легковесной, вспыхнула и погасла, оставив лишь неощутимый прах, развеянный по ветру быстротекущих дней…