— Впервые в жизни, — произнесла она глухим голосом, — я вернулась ни с чем.

Эхо откликнулось на эти слова, которые метались в полумраке, словно невидимые птицы.

— Да, — продолжала мать господина Эдма. — Долгие годы мне удавалось уговорить этих людей. Я добивалась отсрочки платежей, улаживала разные мелкие дела.

Старуха перешла поближе к огню. Гнев ее мало-помалу улегся, и на смену ему пришла тихая печаль, еще более пугавшая всех присутствовавших, которые почтительно расступались перед ней. Повернувшись к ним спиной, она стала греть руки у огня и продолжала говорить, обращаясь к каминной решетке:

— Теперь всему конец. Прежде всего я пошла в контору Газовой компании. Чтобы вызвать к себе доверие, нарочно оделась поизысканней… надела вот эту шляпку… — она указала подбородком на драгоценный головной убор. — Но вот беда! Посадите человека за окошко с решеткой — и он становится лютым зверем. Служащий этой компании накинулся на меня, как цепной пес… Словом, газа в нашем доме больше не будет.

Старуха мрачно вздохнула и несколько секунд промолчала. За спиной этой грозной фигуры, чернеющей в красноватых отблесках огня, никто не шелохнулся.

— Не будет газа, и электричества тоже не будет, поймите это хорошенько. Напрасно я клялась и божилась, предлагала дать расписку. С таким же успехом могла бы сплясать перед ними фанданго. О продлении кредита не может быть и речи. А по поводу просрочки платежей служащий прозрачно намекнул на взыскание через суд…

— Подобный удар — все равно что удар кирки, разбивающей стены идущего на слом дома, — послышался ровный голос, не высокий и не низкий, — но я все-таки остаюсь верна своей мысли. Этот дом обрушится сам.

— Ах, это вы, Корнелия, с вашими разглагольствованиями насчет слома и обвалов! — не оборачиваясь, сказала мать господина Эдма. — Послушайте-ка лучше, кузина, что было дальше. Из Электрической компании я направилась на телефонную станцию и попросила не отключать наш телефон. «Только представьте себе, — сказала я, — что среди ночи нам вдруг понадобится немедленная помощь полиции или врача…» На меня посмотрели как на дурочку. Телефона, стало быть, тоже не будет.

— Мадам, — прервал ее Аньель дрожащим голосом, — садитесь, пожалуйста.

Старуха отмахнулась от него широким движением руки, по-мужски, опять же не оборачиваясь.

— Пока что я рассказала вам, друзья мои, о своем шествии с крестом на Голгофу. Но вот и сама Голгофа, потому что самое страшное я оставила напоследок. Налоговый инспектор. Как только он посмотрел на меня, я поняла, что совершила ошибку, надев эту… чуточку элегантную шляпку, но я-то надеялась вызвать доверие тех, кто ведает газом и электричеством. Как бы там ни было, только в конторе налогового инспектора я поняла, что жизнь довольно горькая штука, полная превратностей. Он начал задавать мне вопросы, спросил с улыбочкой: «Как вы считаете, мадам, ваша гражданская совесть чиста?» Ну и конечно — ни освобождения от налогов, ни отсрочки. Все налоги должны быть выплачены в течение месяца, иначе на имущество будет наложен арест.

Наступила мертвая тишина, и старуха, продолжавшая стоять неподвижно перед камином, судя по всему, погрузилась в горестное раздумье; время от времени она издавала негромкий стон, и голова ее меж широких плеч склонялась все ниже и ниже. Никто из собравшихся за столом не шевелился, каждый уныло взирал на свою пустую тарелку, как будто видел в ней свою судьбу, заставившую их всех застыть с таким озабоченным видом. Серж на цыпочках отошел в сторону. И вдруг господин Аньель смущенно пробормотал:

— Вот придет господин Эдм…

Он остановился и хрустнул пальцами, еще более смутившись оттого, что все взгляды устремились на него.

— Так что же, несчастный старик? — спросила мать господина Эдма. — Вот придет мой сын и…

— И мы будем уже не такими печальными! — с неожиданным жаром вскричал господин Аньель.

Старуха лишь пожала плечами, но слух Аньеля уловил всеобщий одобрительный шепот.

— Во всяком случае, — сказал господин Бернар, радуясь тому, что наконец хоть кто-то нарушил зловещее молчание, — как бы суровы ни были законы и каким бы… каким бы затруднительным ни было положение моего бедного брата, — тут он покашлял, — мне ясно одно: законники могут наложить лапу на Фонфруад, на самого Эдма, на Эву и даже на Корнелию, а еще на Аньеля, на Сержа, — (услышав свое имя, каждый вздрагивал), — и — увы! — на вас, многострадальная матушка! Но общепринятые обычаи всех времен… наконец, сама мораль, да, да, сама всеобщая мораль воспрещает преследовать несчастного слепого, не так ли, мсье Аньель?

— О, вы правы, мсье Бернар! — откликнулся Аньель. — Я вам помогу, я буду вашим…

Презрительный смех Корнелии оборвал эту фразу.

— В чем дело? — спросила мать господина Эдма, обратив взор на Корнелию.

— Мама, не слушай! — умоляющим тоном попросил господин Бернар. — Ты прекрасно знаешь, что она вечно твердит одно и то же. Она сумасшедшая.

— Я не сказала ни слова, — заметила Корнелия, поглаживая ладошкой большую гагатовую брошь на груди.

Мать господина Эдма снова повернулась к камину и стала молча смотреть на огонь, а Корнелия тем временем показала господину Бернару острый кончик языка. Серж, державшийся подальше от стола, в глубине зала, приблизился к слепому и что-то шепнул ему.